В машине Настя никак не могла пристегнуться. Её немного потряхивало.
«Какой насыщенный день. И это ещё не конец. Теперь она едет куда-то, непонятно с кем».
Настя поглядывала на своего спасителя.
«Этот хотя бы не пьяный и выглядит прилично».
Попутчик глянул на Настю и усмехнулся:
— Что, свидание не задалось?
— Угу. Ты испортил.
— Давай до дома довезу, чтобы ещё какой бяки не подцепила. Говори адрес. И имя не мешало бы?
— Анастасия.
— Красиво.
— Я Герман.
— Необычно.
— Родители считают, необычное имя — яркая судьба. Мне ещё повезло, всё-таки для русского слуха привычно. Брата назвали Эриком, а папу — Эдгар Генрихович.
— Вы немцы?
— Не поверишь, самые что ни на есть русские, сибиряки. Прадед священником был, а эта ерунда с именами задолго до него началась.
— Почему ерунда? Можно сказать, наследие предков.
— Да уж, наследили, а нам мучайся. Я, когда маленьким был, плакал — так имя не нравилось. Потом в школах, которых я кучу сменил, представлялся Сашей. Быстро выяснялось, что никакой я не Саша, но хоть какое-то время так называли. Вырос — и имя стало нравиться. Не экзотическое, но достаточно редкое, запоминающееся. В институте очень помогало девушек клеить.
Возле дома Настя, выходя из машины, в темноте не заметила решётку слива. Каблук попал между прутьев и застрял. Она дёрнулась — каблук остался в решётке, а щиколотку пронзила острая боль. Настя охнула и присела. Герман выскочил из машины.
— Что случилось?
— Не знаю... — в глазах стояли слёзы. — Ногу подвернула. Очень больно. Когда же этот день закончится? Сколько можно?
— Идти можешь? — Герман поднял Настю, крепко держал за талию.
Она попыталась шагнуть.
— Нет, больно. Как же теперь до подъезда дойти? А ещё по лестнице скакать…
Герман понял, что идти она не может, вздохнул:
— За что же мне счастье-то такое? — подхватил её на руки. — Говори, куда нести, госпожа?
Насте было ужасно неловко. Герман и так помог, а теперь ещё и тащит по лестнице.
— Давай я сама.
— Не бухти. Какая квартира?
Возле квартиры он опустил Настю на пол, начал открывать дверь — и тут из соседней квартиры вышел бдительный Миша.
Он уже давно подглядывал в глазок, ждал Настю — где же её так поздно носит? Германa он принял за кредитора.
— Настя, всё в порядке? Молодой человек, вы зачем пришли? Вы же сами неделю дали!
— Миша, это не кредитор. Я ногу подвернула, а Герман помог до дома добраться. Всё в порядке. Феерические успехи в поисках работы я тебе завтра расскажу. Всё, пока. Спокойной ночи!
Мише очень не хотелось оставлять Настю с каким-то, пусть и на вид приличным, но всё же незнакомым человеком. Однако статус соседа не давал права диктовать условия. Михаил неприязненно глянул на Германа и захлопнул дверь.
Герман, наконец, справился с замком, подхватил Настю, занёс в квартиру и усадил на диван. С интересом огляделся: видно, что достаток небольшой, но чисто и уютно.
— Бинты есть?
— На кухне, в правом шкафчике. В холодильнике на дверце — мазь, болеутоляющая, от папы осталась.
— А ты врач?
— Ага. Ветеринар, — усмехнулся он. — Нет, я занимался профессиональным спортом. Вывихи и растяжения — дело привычное.
Быстро и ловко Герман туго забинтовал щиколотку.
— Нормально всё. Завтра ходить сможешь, только чуть-чуть побаливать будет.
Он вдруг смущённо произнёс:
— Настя, прости, но так есть хочется. Я у тебя в холодильнике колбасу увидел.
— Правда, хочется. Раз уж ты меня сегодня спасаешь — спасай до конца. Там ещё сыр есть и помидоры. Сооруди бутерброды и включи чайник.
За чаем с бутербродами они засиделись почти до полуночи. Герман, будто невзначай, поинтересовался:
— Бдительные товарищи за дверью... Жених?
— Он уверен, что да. А я до недавнего времени считала, что друг давний — ещё с детского сада. Но он, кажется, не согласен.
— Ясное дело, — усмехнулся Герман. — Не хочет мужик в подружках ходить. А что он о кредиторах говорил?
— Тебе зачем?
— Хочется знать, с кем ночь провожу. У тебя долги?
— Не у меня. Но жить в этой квартире мне осталось два дня.
— Заинтриговала. Рассказывай.
Голова гудела, нога ныла, тоска грызла душу. Безысходность такая, что и первому встречному рассказала бы всё как есть. Выплеснуть, выговориться — ему всё равно, а ей, может, легче станет. Говорят, радоваться можно в одиночку, а беду надо делить на всех. Настя уже делилась своей бедой с Мишей и с Машей, но легче не стало. Наверное, беду надо дробить на сто частей, чтобы толк был.
Почему бы с Германом не поделиться? Может, больше и не с кем будет.
И Настя всё рассказала — случайному знакомому, который почему-то кинулся её спасать, когда другие проходили мимо.
Уходя под утро, Герман сказал:
— Сиди дома и топчись поменьше. Пусть нога заживёт. Я вечером приеду. Есть у меня кое-какие мысли.
Какие там у него могут быть мысли? Не кинется же по городу собирать деньги для незнакомой девицы. Делать всё равно нечего: с больной ногой даже поиски работы неактуальны. Из дома не выйти. Придётся ждать до вечера. Ну и хорошо. Выспаться можно. А потом послушать идеи спасения от Германа. Если придёт, конечно.
Герман пришёл. Но его идея показалась Насте бредом ненормального.
— Настя, у меня к тебе взаимовыгодное предложение, — начал он. — Я помогу тебе. Закрою долг, а ты поможешь мне. Побудешь моей невестой. Недолго — несколько дней. Зато не придётся съезжать из квартиры, и кредиторов сможешь послать далеко и навсегда.
Настя задохнулась от возмущения.
«Что же это такое? Папа с долгом, Алла с ненавистью, кредиторы с требованиями — теперь ещё и брачный аферист с искренними глазами и мутными намерениями! Квартиры она уже лишилась. На что рассчитывает этот мошенник? У неё больше ничего нет. Иди отсюда, шутник, без тебя тошно!»
Герман схватил её за руки:
— Настя, никакого обмана, никакого "ненастоящего брака"! Просто притворись, поиграй несколько дней. Подумай: у тебя нет другого способа рассчитаться с долгами.
— Да подожди ты, шипеть, — усмехнулся он. — Я сейчас тебе всё расскажу, а потом ты решишь. Всё, успокоилась? Садись, рассказываю.
Эдгар Генрихович Тураев был фигурой всероссийского масштаба. Глава металлургического концерна, владелец заводов в Сибири, на Урале. Огромный завод азиатского размаха стоял в Башкирии — или, как теперь говорят, в Башкортостане.
Два сына, два преемника, два продолжателя семейного дела — не сразу поняли, что от бизнеса им не уйти.
Старший, Эрик, в юности подался в рок-музыканты. Его группа с переменным успехом выступала на фестивалях, но выбиться в звёзды так и не смогла. Родители терпеливо переждали это время, направили сыночка в нужное русло — и теперь он возглавлял уральский филиал.
Герман с детства занимался спортом, разъезжал по сборам и соревнованиям, видел себя олимпийским чемпионом — но уж точно не директором металлургического комбината. Олимпийского чемпиона из него не вышло, даже до уровня российского не дотянул.
Опять вмешались родители. Убедили, что крах спортивной карьеры — не крах жизни. Герман закончил юридическую академию и возглавил юридическую службу концерна. Вроде всё нормально: семейный бизнес в надёжных руках, опыта набираются, можно будет со спокойной душой передать всё сыновьям.
Но Эдгар Генрихович смотрел дальше — ему были нужны продолжатели, внуки.
Тут Эрик не подкачал. Женился. Девушка была совсем не из их круга, но надо отдать Тураевым должное: ни слова ему не сказали. Если любит — пусть женится. Своих «девушек круга» они знали слишком хорошо: алчные, просчитывающие выгоду стервы. Такого счастья сыновьям не желали, выгодных невест не подсовывали.
Марина родила девочек-близняшек — радости дедушке с бабушкой не было предела. Сейчас Марина вновь была беременна, и УЗИ показало: будет мальчик.
Герман в этом плане отставал. Год назад отец позвонил и в своей привычной манере заявил:
— Герман, ты сколько собираешься холостяком жить? Тебе уже за тридцать. Сначала тебя объявляли самым завидным женихом, теперь все таблоиды обсуждают, что ты не в ту сторону поглядываешь!
Он усмехнулся, слушая.
— Понимаю, полная чушь. Но скажи, чего ты перебираешь? Неужели нет достойной, нормальной девушки? — не унимался отец.
Тогда Герман встречался с набирающей популярность звездой шоу-бизнеса, Аленой. Девушка — удивительной красоты: глаза ясные, ноги бесконечные, да и вообще звезда. Алена жила с твёрдым убеждением, что все её желания обязаны исполняться хотя бы потому, что она так хороша и талантлива.
Тогда Герману казалось, что между ними всё по-настоящему: искренне, крепко. И, не желая тревожить родителей, он сказал отцу:
— Папа, не переживай, есть у меня девушка. Я сделал предложение, мы обручились. Скоро вас познакомлю.
Но вскоре Алена охладила его пыл. Заявила, что Герман не оправдал ожиданий: «всего-то» нужно было вложиться в её раскрутку.
Она-то думала, что он магнат, заплатит — и она окажется на вершине, в топе. Не захотел — ну и ладно. Покусав локти, Алена быстро нашла другого, того, кто деньгами не пожалеет. Длинные ноги вместе с ясными глазами переехали к продюсеру пятого эшелона, с подмоченной, если не сказать, просто протухшей репутацией.
Что там стало с Аленой, Германа уже не интересовало.
Эдгар Генрихович ненавидел гостиницы. Не получалось у него там ни отдыхать, ни работать: начинал раздражаться, едва войдя в номер — всё непривычно, неудобно. Огромный бизнес требовал неусыпного контроля, и часто приходилось жить в гостиницах месяцами. Неизвестно, от чего он уставал больше — от самой работы или от этого вечного «перекати-поля».
В конце концов, озверев от гостиничного быта, Тураев купил квартиру в Екатеринбурге и построил дом под Красноярском. Постепенно именно этот дом стал основным местом жизни семьи. Эдгар Генрихович обожал Сибирь — будь его воля, никогда бы оттуда не уезжал. Но по делам концерна часто приходилось летать в Москву, поэтому домик в Подмосковье тоже был.
В нём сейчас жил Герман — юридические дела требовали постоянного присутствия в столице.
В семье Тураевых назревал грандиозный праздник — юбилей Эдгара Генриховича. Сам юбиляр, впрочем, не разделял энтузиазма, с которым краевые чиновники и деловые партнёры готовились к этому событию. Человеку такого масштаба без официоза не обойтись, но самому ему хотелось тихого, домашнего праздника — с детьми, внуками и фирменной уткой от жены.
Он решил, что имеет право не отказывать себе в такой радости, и, позвонив сыновьям, пригласил приехать за два дня до юбилея. Герману он сказал:
— Привози невесту. Хватит баснями кормить. Хочу знать, кого сын приведёт в семью.
Герман мог бы признаться, что невесты у него больше нет. Но не сказал. Отец расстроится, убедится лишний раз, что младший сын не способен отвечать за слова и поступки, что со своей жизнью разобраться не может, а уж бизнес ему и вовсе не поручишь. Опять начнёт речь о том, что мужчина без семьи — ненадёжен, не вызывает доверия. И Герман снова почувствует себя ущербным.
Почему он не может просто влюбиться? Почему не выходит, как у всех — жениться, завести детей, обрести то самое «простое человеческое счастье»? Герман и рад бы испытать это чувство, да не получается. Стыдно за себя, стыдно разочаровывать отца, который так воодушевился мыслью, что младший, вечно невезучий сын наконец нашёл свою судьбу.
— Понимаешь, — сказал он Насте, — мне без невесты нельзя.
У тебя проблемы, у меня — тоже. Давай поможем друг другу. Я могу, конечно, оплатить твой долг просто так, но ты ведь не согласишься, и взаймы брать не станешь — отдавать нечем. Так считай, я беру тебя на работу. Сложную, опасную, с риском для жизни, но высокооплачиваемую.
— Настя, ну подумай. Считай, ты просто едешь в гости на несколько дней. Даже если нас раскусят — тебе это ничем не грозит. Зато останешься в своей квартире. Никто тебя выселить не сможет.
продолжение