— Меня зовут Настя, мне двадцать семь лет.
— Ну ладно, ладно… тридцать.
Я молодец, я всё умею сама. Я счастливый, самодостаточный человек, точно знаю, чего хочу, иду к своей цели, не отвлекаясь на мелочи и не слушая завистливого шепота за спиной. Я успешная, счастливая, слушаю только себя, ничьё мнение меня не волнует. Всё, что происходит в моей жизни, мне нравится.
— Чушь какая, — Настя смотрела в зеркало. — Психоз какой-то. Кому врёшь? Кого уговариваешь?
Психолог говорил, что если месяц по утрам произносить такую мантру, в себя поверишь, и жизнь изменится.
Но Настя сдалась на третий день. Чувствовала себя полной идиоткой, стоя перед зеркалом и произнося зажигательные фразы про счастливую жизнь. И счастливой не была, и успешности не наблюдалось, а то, что происходило в её жизни, приводило в отчаяние. Может, психолог хреновый, а может, сама что-то делала не так, но от этих ежеутренних упражнений становилось только хуже.
Уже и в зеркало смотреть не хочется.
30 лет - рубеж.
Настя со страхом произносила эту цифру вслух. Раньше можно было строить планы, мечтать, как жизнь изменится, но это всё — до тридцати. В тридцать должна быть семья, любимый муж, ребёнок, лучше два, стабильность, дом и отпуск на море.
Кто сказал?
Да сама себе сказала. Планку поставила, а за этой планкой — жизнь старой девы, в пору кошку заводить.
Психологам Настя верила столько же, сколько хиромантам и экстрасенсам, лечащим людей по телевизору. В голову бы не пришло пойти к психологу. Он сам пришёл. Видимо, в компании, где Настя работала, не одна она была уставшая, разочарованная и раздражённая.
Руководство решило «оздоровить обстановку», и лучшим выходом показалось пригласить психолога.
Когда тот с умным видом вещал, что все проблемы из детства — именно детская травма причина её неумения общаться, Настя подумала, что надо бросать эту гнилую контору и подаваться в психологи.
А что?
Такие банальные фразы у неё тоже получилось бы произносить.
Совет, будто взятый из женского журнала, — каждое утро, стоя перед зеркалом, рассказывать себе, какая ты счастливая и успешная, — был откровенно глупым. Но Настя попробовала. Всё-таки фирма деньги отвалила, надо как-то оправдать.
Никаких детских травм Настя припомнить не смогла. У неё было счастливое детство, самые любящие мама и папа, отпуск на море, лето у бабушки в деревне.
С малых лет, сколько себя помнит, Настя видела, как родители всегда обнимаются. Маленькая она вбегает в комнату — они стоят, прижавшись друг к другу, и глаза у обоих светятся от счастья.
С тех пор у Насти было твёрдое убеждение: когда вырастет, тоже будет такой же счастливой. Выросла — но не нашлось того, с кем хотелось бы обниматься так, чтобы забыть обо всём, кроме этого мгновения, даже о мире за окном, полном миллионов людей.
Претенденты, конечно, были — и в школе, и в институте. Вот хотя бы сосед Миша. Вместе с детства — в садике на соседних горшках сидели. Миша носил цветы и тортики, намекал на чувства, потом осмелел и сделал предложение. Хороший парень, врач в областной больнице. Но для Насти он всегда был просто другом — не больше.
Десять лет назад умерла мама. Для Насти это был страшный удар. Молодая, красивая, любимая… Когда гроб опускали в могилу, Настя вцепилась в крышку.
— Не надо… оставьте… пусть со мной побудет, — прошептала она.
Она понимала, что мамы больше нет, но поверить всё равно не могла.
Потом они с отцом учились жить вдвоём. Первый год был мучительным: то один, то другая срывались в тоску и отчаяние. Казалось, радости больше не будет никогда. Но постепенно жизнь взяла своё — привыкли жить без мамы.
Через три года Настя заметила, что отец изменился: будто взбодрился, перестал хандрить, в его жизни явно появилось что-то новое и интересное.
Естественно, Настя решила, что он встречается с женщиной. Ничего предосудительного в этом не было — мужчина молодой, полон сил, ещё нет и пятидесяти. Мысли о том, что он предаёт маму, не возникало. Настя любила отца и искренне желала ему счастья.
Жениться папа, кажется, не собирался. Во всяком случае, никогда этого не говорил, избранницу в дом не приводил и с Настей не знакомил.
Настя не настаивала. Какой бы чудесной ни была эта женщина, мило улыбаться ей или обмениваться пустыми любезностями из вежливости не хотелось. Она знала, что ту зовут Аллой, и где-то в ящике комода валялся огрызок бумажки с её номером — на всякий случай.
Подруга Маша как-то сказала:
— Папа у тебя мужик видный, имеет право на личную жизнь. Но скажи, ты никогда не ревновала?
Эгоизм. Пусть взрослого, но всё же ребёнка — папа только мой.
Люди его возраста должны быть счастливы, искать свою судьбу. Но это — все остальные. А папе для счастья, казалось, хватит одной её. Не думала никогда так? Ещё как думала. Именно такими словами. Чистейший эгоизм.
Я никак любовь не встречу — вот и он не имеет права. Будем сидеть, как два сыча, и винить друг друга в крахе личной жизни.
Встречая знакомых или давних приятелей, Настя заранее знала, как пойдёт разговор. Сначала — радость от встречи, потом лёгкий трёп об общих знакомых: кто где, с кем, как живёт. А потом — неизменный вопрос:
— А что у тебя с личной жизнью?
Под этим подразумевалось: с кем живёшь. Если нет мужа или хотя бы постоянного партнёра — значит, личной жизни нет. Работа, друзья, путешествия — не в счёт.
А какая, по-вашему, это жизнь? — думала Настя. — Разве не личная?
Она увлеклась иностранными языками, ходила на курсы. В прошлом году вместе с Машей проехала по Золотому кольцу. Но всех всё равно интересовал только один вопрос: «С кем ты?»
Ранним утром сквозь сон Настя услышала папин голос:
— Настя! Настя!
Она вскочила, бросилась в его спальню. Отец лежал на полу возле кровати и смотрел на дочь растерянным, испуганным взглядом.
— Встать не могу… Правая сторона не слушается…
Настя с трудом втащила его на кровать. Он не мог сидеть — всё время заваливался на бок.
Врач скорой сразу сказал: инсульт. Потом — кома, реанимация, полная неподвижность. Но главное — глаза. Ясные, всё понимающие, смотрящие на неё с мольбой и тоской.
Медленно, но неуклонно они менялись — становились мутными. Уже невозможно было понять, узнаёт ли он кого-то. Врачи говорили, что надежды нет: очаг поражения увеличивается, начался отёк мозга.
На похоронах Настя заметила незнакомую женщину. Подумала — Алла. Но та не подошла, не представилась, ничего не сказала. На поминках Алла исчезла так же тихо, как появилась. Настя и думать о ней перестала.
С тех пор прошло полгода.
Настя тогда плакала, тосковала, проклинала свою неудавшуюся, полную потерь жизнь, но постепенно приняла: теперь она одна.
Лукавила, конечно. Не совсем одна. Семьи нет, но есть Маша — верная подруга, и преданный сосед Миша. Каждый вечер он заходил узнать, как дела, утешал, помогал, приносил что-нибудь к чаю. Настя искренне считала, что то давнее предложение руки и сердца было лишь всплеском благородства — попыткой избавить подругу детства от одиночества.
Михаил был другом: надёжным, искренним, тем, кому можно пожаловаться на жизнь, как Маше. Но представить его в роли мужа Настя не могла. А Миша, похоже, думал иначе. Не хотел быть просто подружкой. Он надеялся на большее.
Психолог в фирме, где работала Настя, не помог. Тут уж — хоть экстрасенсов зови, хоть инопланетян, всё без толку. Компания медленно, но верно загибалась. Может, кризисный управляющий и вытащил бы, но руководство считало это ниже собственного достоинства — нищие, но гордые.
Начались сокращения, и Настя попала в первую волну. Даже не расстроилась — давно пора было уйти. Надоело каждое утро пинками выталкивать себя на работу, а вечером мечтать смыться пораньше. А если представить, что так всю жизнь? Нет уж. Теперь появилась возможность найти что-то новое — пусть не по специальности, зато по душе.
Вечером в дверь позвонили. Настя была уверена: Миша. Кто ещё в такое время? Открыла, не глядя в глазок.
За дверью стоял молодой человек — симпатичный, улыбающийся.
— Здравствуйте. Вы Анастасия Павловна, дочь Павла Андреевича?
— Да.
— Могу я вашего батюшку увидеть?
Батюшку? — Настя удивлённо приподняла брови. — Слово-то какое откопал…
Знает, где живут, знает, как зовут дочь, а вот что отец умер — не знает.
— Нет, увидеть его у вас не получится.
— Не подскажете, где его найти?
— Ну почему же, подскажу. Кладбище Южное, квартал девяносто второй, участок двадцать седьмой.
У мужчины лицо вытянулось от изумления. Похоже, и правда не знал.
— Чёрт возьми… Простите. Соболезную. Похоже, у вас большие проблемы.
— Кто вы такой? — настороженно спросила Настя. — И что вам нужно?
— Александр, представитель финансовой компании, — представился он.
Название компании прозвучало длинно и непонятно — Настя уловила только слова «центр» и «финанс».
— Павел Андреевич два года назад взял в долг крупную сумму, — продолжил Александр. — Регулярно выплачивал проценты, но основную сумму должен был вернуть несколько дней назад. Деньги брал под залог вашей квартиры.
— Какие деньги? — Настя округлила глаза. — Зачем он их брал? И куда дел?
Она никогда не слышала, чтобы у отца были долги. Александр достал из кожаной папки бумаги.
— Это расписка вашего отца, заверенная нотариусом. Это — закладная на квартиру, а это — кредитный договор. Можете подать в суд, но любой суд примет нашу сторону. Всё прозрачно и в полном соответствии с законом. Анастасия Павловна, вы должны выплатить долг. Иначе останетесь без жилья.
— Какая сумма? — еле слышно спросила она.
Голос дрожал.
— Два миллиона рублей.
— Два миллиона?.. Господи… да откуда же такие деньги?..
Александр протянул визитку.
— Возьмите. У вас неделя, чтобы решить вопрос. Либо вы погашаете долг, либо готовьтесь к выселению. Мне жаль вашего отца, но другого выхода, увы, нет. Всего доброго.
Он развернулся и пошёл вниз по лестнице, оставив Настю стоять у открытой двери. Мысли медленно, со скрежетом, прокручивались в голове, но весь ужас происходящего ещё не складывался во что-то осознанное.
Кошмар. Просто кошмар.
Настя не замечала, как по щекам текут слёзы. Мозг включил защиту — спасая хозяйку, он отказывался думать.
Рядом приоткрылась дверь, и выглянул Михаил. Увидев Настю, заплаканную и бледную, он нахмурился.
— Настя… что за хлыщ приходил? Что ему нужно?
Настя подняла на него затравленные глаза. Ужас и отчаяние будто только ждали, чтобы увидеть кого-то родного — и сразу навалились с новой силой. Она вцепилась в Михаила и, уже не удерживаясь, разрыдалась.
— Тихо, тихо, — шептал он, обнимая и осторожно заталкивая её обратно в квартиру. Захлопнул дверь, довёл до дивана и побежал на кухню за водой.
Через несколько минут Настя немного пришла в себя — не рыдала, только всхлипывала и размазывала по лицу слёзы. Пока сбивчиво рассказывала Михаилу о случившемся, в душе нарастала глухая уверенность: квартиру придётся потерять. Денег взять негде, кредиты не дадут — она же безработная.
— А не знаешь, зачем дядя Паша такие деньги брал? — осторожно спросил Михаил. — Машину не покупали, ремонт не делали…
— Не знаю, — устало ответила Настя. — Может, для Аллы?.. Да какая теперь разница! Отдавать всё равно мне.
— А вдруг это мошенники?
— Что ты меня спрашиваешь? Мошенники, бандиты… Откуда я знаю! Вот, визитку оставил — какая‑то финансовая компания.
— Отлично. Тащи ноутбук.
— И что ты там узнаешь?
— Проверим. Легальна ли вообще эта компания. Как адвокатов проверяют в реестре Гильдии, так и финансовые организации должны числиться в официальных списках. Я не очень разбираюсь, но у них должно быть разрешение Центробанка. Без него работать нельзя.
продолжение