— Оля, имей совесть! У Павлика трое детей, они в одной комнате друг у друга на головах сидят. А ты тут в пятидесяти метрах одна королевой ходишь. Не по-людски это!
Людмила Ивановна стояла посреди комнаты, уперев руки в бока. Монумент, чудом сохранившийся с советских времен. Голос свекрови, привыкший перекрывать заводской шум, заставлял звенеть хрусталь в старом серванте.
Ольга молча протирала широкий подоконник. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы видеть лицо Людмилы Ивановны — красное, с поджатыми губами и тем особым выражением праведного гнева, которое свекровь культивировала годами. Этот разговор за последний месяц повторялся в пятый раз, каждый раз накаляясь сильнее.
— Людмила Ивановна, — Ольга отложила тряпку и медленно повернулась. Голос её был ровным, как стекло. — Я не «хожу королевой». Я живу в своей двухкомнатной квартире. Которую купила за два года до знакомства с вашим сыном. Это добрачное имущество, и по закону я не обязана никого сюда вселять.
— Да кто говорит про «закон»! — всплеснула руками свекровь. Золотое кольцо сверкнуло на пухлом пальце. — Мы про семью говорим! Мы с Андрюшей всё обсудили. Вы переедете к нам. Места хватит. А Паша с Леночкой и детками — сюда. Им школа тут рядом, детский сад под боком. А тебе какая разница, откуда на работу ездить? Детей у вас пока нет.
Последняя фраза прозвучала с особым ударением. Ольга криво усмехнулась. Она знала, что свекровь считает её «пустоцветом» — за три года брака она так и не родила Андрею наследника. В доме Людмилы Ивановны это было непростительным грехом.
— Разница есть, — твердо сказала Ольга. — Это мой дом. И я не собираюсь жить в вашей квартире на птичьих правах, слушая каждый день, какая я неблагодарная. Тема закрыта.
Дверь хлопнула так, что с вешалки упала ложка для обуви. Людмила Ивановна ушла, оставив за собой шлейф дешевых духов и неприкрытой угрозы. Ольга знала: это была лишь разведка боем.
Вечером пришел Андрей. Он выглядел уставшим и виноватым одновременно, старательно отводя взгляд.
— Оль, ну может, правда? — начал он, без аппетита ковыряя вилкой остывающий ужин. — Мама говорит, Пашка совсем сдал. Ленка пилит, дети шумят. Им бы хоть на пару лет сюда, пока они на первый взнос накопят...
— Андрей, ты сам в это веришь? — Ольга смотрела на мужа, чувствуя, как внутри нарастает ледяное спокойствие. — Твой брат ни дня в жизни официально не работал. У него кредитная история хуже некуда. Какая ипотека? Если мы пустим их сюда «на пару лет», они не съедут никогда. А мы останемся вечными приживалками у твоей матери.
— Ты думаешь только о себе! — вдруг резко бросил Андрей, с грохотом отшвыривая вилку. — Мать права. Ты вцепилась в эти метры мертвой хваткой. У людей проблемы, а у тебя — «мой комфорт», «мои права». Я думал, мы семья.
Он ушел спать в гостиную, демонстративно громко расстелив диван. Створки скрипнули с особой выразительностью. Ольга осталась на кухне одна. Она долго смотрела на старую кирпичную кладку в углу, где немного отошла штукатурка.
Этот дом 1936 года постройки всегда её притягивал. Сталинка с высокими потолками и особой атмосферой. У него была тяжелая история — когда Ольга покупала эту «убитую» квартиру, риелторы крутили пальцем у виска. Но она, профессиональный историк-архивист, видела здесь больше, чем голые стены и облупившуюся краску.
Психологическая атака продолжилась с методичностью военной операции. Людмила Ивановна звонила регулярно, как по расписанию, жалуясь на давление и сердце, намекая, что «некоторые жируют», пока родные племянники мучаются в тесноте.
Через неделю без предупреждения заехал сам Павел. Младший брат мужа, тридцатилетний мужчина с уверенностью человека, которому мир безусловно должен.
— О, привет, невестка! — он прошел в квартиру, даже не собираясь разуваться. Грязные следы потянулись по свежевымытому паркету. — Мимо проезжал, дай, думаю, оценю хоромы. Мать все уши прожужжала. Ну ничего так... Потолки высокие, окна большие. Тут бы в спальне детскую двухъярусную поставить, а в зале мы бы с Ленкой...
Ольга преградила ему путь в комнату.
— Павел, выйди, пожалуйста. Немедленно. Я не приглашала гостей. И убери грязь с паркета.
— Да ладно тебе, свои же люди! — хмыкнул он, оценивающе оглядывая квартиру. — Слышь, Оль, ты не быкуй. Мать сказала — вопрос решенный. Андрюха уже согласен. Ты одна против течения гребешь. Смотри, останешься одна со своими метрами. Мужики тепло любят, а не жадность.
Он ушел, оставив запах дешевого табака и наглости. Ольга молча вымыла пол, оттирая следы чужой обуви. Ей было не страшно — ей было брезгливо. Она понимала, что брак трещит по швам, но сдавать свою крепость не собиралась.
В субботу Людмила Ивановна применила запрещенный прием — привезла внуков. Трое детей носились по комнатам вихрем, визжа и хватая все подряд, пока свекровь величественно восседала на диване.
— Пусть привыкают, — громко говорила она Андрею, даже не глядя на Ольгу. — Детям пространство нужно, воздух. А Ольга... ну что Ольга? Перебесится. Куда денется.
Ольга молча наблюдала за происходящим со стороны. Младший ребенок только что попытался оторвать ручку от сервантного шкафа довоенных времен. В голове у неё созрел план. Четкий, холодный план. Она знала то, чего не знали они.
— Хорошо, — громко и отчетливо сказала Ольга, перекрывая детский визг.
В комнате мгновенно стихло. Даже дети замерли.
— Что «хорошо», деточка? — с плохо скрываемым торжеством спросила свекровь.
— Хорошо, я подумаю насчет переезда. Но сначала мне нужно привести квартиру в порядок. Сами видите — обои старые, штукатурка сыпется. Негоже детей в такую пыль везти. Я сделаю косметический ремонт. Недели две.
— Вот и умница! — свекровь просияла, как китайский фонарик. — Давно бы так! Андрюша, видишь, жена у тебя с головой оказалась. Ремонтируй, Оленька, ремонтируй. Мы подождем.
На следующий день Ольга взяла отгул. Купила инструменты, перфоратор, шпатели. Ей не нужен был ремонт всей квартиры. Ей нужно было добраться до одной конкретной ниши под подоконником в спальне. Она знала о ней, тщательно изучив перед покупкой первичные поэтажные планы БТИ тридцатых годов.
Штукатурка снималась слой за слоем. Кирпич поддавался легко — его когда-то клали наспех, торопливо. В стене открылся тайник. Типичный для того времени «холодильник», но искусно замурованный. Кто-то очень спешил спрятать содержимое.
Профессиональная интуиция историка её не подвела.
Ольга вытащила тяжелую, проржавевшую жестяную коробку из-под леденцов «Дюшес». Внутри, завернутые в промасленную ветошь и пожелтевшую газету «Правда» за сентябрь 1937 года, лежали они.
Золотые червонцы.
Николаевские десятки и советские «Сеятели» ранней чеканки. Тяжелые, тускло блестящие в пыльном свете. А под ними — документы, фотографии. Чья-то спешно упакованная жизнь.
Вечером, когда Андрей вернулся с работы, а Людмила Ивановна явилась «проконтролировать процесс», Ольга сидела за кухонным столом. Спокойная. Собранная. Готовая.
— Ну что, много наработала? — с порога бодро спросила свекровь. — А это что за железки на столе?
— Это не железки, Людмила Ивановна. Присаживайтесь, пожалуйста.
В голосе невестки было столько холода, что свекровь молча опустилась на стул. Андрей тоже застыл в дверях.
— Я вскрыла нишу в стене, — начала Ольга, подвигая к свекрови старую выцветшую фотографию. — Узнаете мужчину?
Людмила Ивановна надела очки. Долго всматривалась.
— Военный какой-то... Откуда я знаю?
— Прочитайте оборот.
Свекровь перевернула карточку. Прочитала вслух дрогнувшим голосом: «Любимой Вареньке. Иван Ильич Громов. 1936 год».
Лицо её посерело.
— Громов? — прошептала она. — Это... это же мой дед. Он пропал в тридцать седьмом... Мать всю жизнь говорила, что он сбежал от них, бросил семью...
— Не сбежал, — ровно сказала Ольга. — Его забрали. Из этой квартиры. Это была квартира вашего деда, Людмила Ивановна. А вашу бабушку с детьми выселили сразу после ареста.
Тишина повисла такая, что было слышно дыхание каждого. Где-то капал кран.
— Откуда ты знаешь? — прохрипел Андрей.
— Я историк-архивист, — спокойно ответила Ольга. — Я подняла архивы НКВД еще до покупки. Я знала, чья это была квартира. Знала всю историю.
Людмила Ивановна выглядела раздавленной. Побелевшие костяшки пальцев сжимали край стола.
— Значит... значит, это наше? Родовое? — голос её дрожал.
— Было вашим, — жестко ответила Ольга. — Сейчас эта квартира законно принадлежит мне. Я добросовестный приобретатель. Прошло почти девяносто лет. Никаких прав у вас нет.
Она выдержала паузу. Потом продолжила тише:
— Но в тайнике было кое-что еще.
Она высыпала на стол горсть золотых монет. Желтый металл зазвенел о деревянную столешницу, отражая свет лампы.
— Здесь около пятидесяти золотых монет. Царские и ранние советские. Нумизматы дадут за это очень хорошие деньги. По моим оценкам, хватит на приличную трехкомнатную квартиру в спальном районе. С ремонтом.
Глаза свекрови загорелись. Генетическая память о бедности сработала мгновенно. Пальцы потянулись к монетам.
— Это же дедово! Это наше! Семейное! — голос её сорвался на визг.
— Стоп, — Ольга спокойно накрыла золото ладонью. — По Гражданскому кодексу, статья 233, клад, найденный собственником строения, принадлежит собственнику. То есть мне. У вас нет никаких юридических прав на это золото. Вы не сможете доказать наследство на клад, если у вас нет прав на саму квартиру.
Свекровь открыла рот, но возразить было нечего. Закон есть закон.
— Однако, — продолжила Ольга, и в голосе её появились новые нотки, — я понимаю, что это память вашей семьи. Память вашего деда, который не успел воспользоваться этими деньгами. Я готова поступить по совести, а не по закону.
— Оленька... — Людмила Ивановна подалась вперед, молитвенно сложив руки. Впервые за три года брака в её голосе звучало нечто похожее на мольбу.
— Я продам монеты через своих знакомых коллекционеров. Всю сумму, до последней копейки, я передам вам на покупку квартиры для Павла с семьей. Мы оформим это как целевое дарение у нотариуса. Документально. Но взамен вы навсегда забываете дорогу в мой дом с требованиями «потесниться», «подвинуться» и «войти в положение».
Свекровь смотрела на золото, потом на невестку, потом снова на золото. В голове у неё явно происходили сложные вычисления.
— Да господи, конечно! — наконец воскликнула Людмила Ивановна. — За такие деньги мы Пашке настоящую квартиру купим! Зачем нам твоя двушка, когда можно целую трешку? Оленька, ты святая! Ты наша спасительница!
Через три месяца Павел с семьей въехал в просторную трехкомнатную квартиру в Кунцево. Сделка прошла гладко, без единой заминки. Свекровь теперь молилась на Ольгу, называя её не иначе как «спасительницей рода Громовых». Андрей ходил гордый, в семье воцарился мир.
В один из тихих вечеров, когда всё улеглось и жизнь вошла в привычное русло, Ольга сидела у открытого окна своей спальни. Пила остывающий чай и смотрела на закат над крышами.
Она не сказала им главного.
В тайнике было не пятьдесят монет, а сто двадцать.
Большая часть осталась у неё. По закону, клад, найденный в её добрачной квартире, безусловно принадлежал ей. Но даже если бы возник спор о «совместно нажитом в браке» — Андрей не знал реального количества монет. Никто не знал.
Оставшееся золото она положила в банковскую ячейку. Семьдесят монет. Это была её страховка. Её тихая победа. И справедливая плата за три года морального давления.
Она знала, что развод — это лишь вопрос времени. Жить с мужем, который был готов выселить её ради брата и матери, жить в семье, где её считают неполноценной из-за отсутствия детей, она больше не собиралась. Но теперь она уходила из этих отношений не жертвой, а победительницей. С хорошим капиталом и чистой совестью.
— Спасибо вам, Иван Ильич, — тихо прошептала она, глядя на фотографию военного в форме РККА, которую оставила себе. — Вы обеспечили всех своих потомков. И меня не обидели.
Она осталась хозяйкой в своем доме. И это было единственное, что имело значение.