1941 год. Ленинград.
Настя сидела под абажуром, внимательно читая учебник по медицине, а на другом конце стола её двенадцатилетняя сестренка Соня решала задачу по математике, и от этих занятий их отвлекала шестилетняя Танюшка, которая все пыталась вышить на лоскутке цветочек, но у неё не получалось и она уговаривала то одну сестру помочь, то другую.
- Танюш, обещаю, что как только закончу, так тут же помогу тебе. Мне правда нужно готовиться к зачету.
- А у меня контрольная, - сказала Соня, и тут сестры услышали, как за стеной заиграла пластинка. Это их соседка Анна Петровна Просвирина завела патефон и раздались спасительные чарующие звуки Шопена. - Танюш, слышишь?
- Слышу! Я к Анне Петровне пойду, - девочка тут же забыла про шитье и побежала к соседке, к которой она любила заглядывать, когда та приходила с работы.
А потом ужин, мать с отцом рассказывали как прошел их день, спрашивали у детей о том, чем они занимались, какие успехи в учебе, какие новые знакомства завели. И вот подобно этому проходили каждые будние дни - в уюте, семейном тепле и заботе.
***
Позже, когда девочки уже легли спать, родители сидели на кухне и что-то негромко обсуждали и всё же Настя сквозь дремоту слышала обрывки фраз:
- …могут перевести в Челябинск, - говорил отец.
- Это как же? А дети? А школа, а институт Насти? - голос матери был тревожным, более громким, но что отец ответил, она не услышала.
На следующее утро Настя всё же спросила у отца, о чем они говорили, призналась, что подслушала частично разговор, и правда ли, что его переводят?
- Да, действительно, идут разговоры о том, чтобы перевести меня по службе в Челябинск.
- Но как же мы? Как мама? Как моя учеба?
- Настенька, если это случится, то уже будем решать всё по факту. Скорее всего я уведу, обустроюсь, а потом вызову мать и Соню с Танюшкой. А ты у нас уже взрослая, тебе двадцать лет, ты вполне можешь прожить одна, верно?
- Верно, - кивнула девушка, но погрустнела - ей вовсе не хотелось оставаться одной в квартире. - К тому же я выхожу на работу в больницу, это и практика будет, и подработка.
- Вот видишь, как всё складывается. А вообще, не обязательно, что меня переведут. Так что давай пока не будем думать об этом.
***
Но через две недели после того разговора на кухне пришел официальный приказ. Виктор Сергеевич Фёдоров получил предписание о переводе в штаб Уральского военного округа с дислокацией в Челябинске.
- Лида, это не просто перевод, - тихо сказал он жене, глядя на лежащую на столе бумагу. - Это приказ и отказаться я не могу. Ты же знаешь.
- Знаю, Вить, - Лида вздохнула. - Я ж ничего... Я ведь знала, за кого замуж выхожу. Не в первый раз мне менять место жительство.
Она была права - познакомились Витя и Лида двадцать два года назад, когда он только начинал свою военную службу. Жили они и на Кубани, и в Чите, где Настя родилась. Соня появилась на свет в Самаре, а Танюшка уже здесь, в Ленинграде. И, казалось, только они здесь обжились, только стали забываться хлопоты переезда, как вновь надо срываться с насиженного места.
***
Виктор уехал в конце апреля, а уж скоро и вызов для семьи пришел. Ему в Челябинске выдали две комнаты в коммунальной четырехкомнатной квартире, так что там было место и для Сони с Таней, и для них с Лидой. Насте предстояло временно оставаться в Ленинграде в служебной квартире, об этом Виктор Сергеевич договорился с начальством.
В начале июня Лидия Михайловна с Соней и Танюшкой стояли на перроне Московского вокзала. Настя пыталась улыбаться, хотя ей было очень грустно.
- Пиши почаще, - наставляла мать, поправляя её воротник и заглядывая дочери в глаза. - И будь благоразумной.
- Мама, ну конечно, - улыбнулась Настя. - И писать я буду, обещаю, и благоразумной буду.
- Никого в квартиру не води. Конечно, мы самое ценное забрали, но всё же... Без глупостей.
- Мама, ну кого мне водить? - усмехнулась Настя. - Я работаю теперь и учусь, времени на глупости у меня не хватает.
- Я знаю, - печально произнесла Лида. - Но мне так тревожно...
- Всё будет хорошо, мама, - она поцеловала её в щеку, а потом простилась и с сестренками.
Поезд тронулся и Настя, постояв на перроне, пока состав не скрылся из глаз, побрела в сторону дома, где её встретила тишина опустевшей квартиры, которую нарушало только тиканье маятниковых часов на стене и раздавшиеся звуки мелодии от патефона из соседской квартиры.
Она погрузилась в работу и учебу, а иногда они с Анной Петровной сидели по вечерам и пили чай. Женщина рассказывала о своей жизни, что всю жизнь прожила в этом городе, что дважды замужем была и дважды овдовела, а вот Бог детишек не дал, так и живет одна. И лишь музыка, любовь к которой привила её мать Надежда Яковлевна, спасает её от тоски.
- Мою маму звали Надеждой и знаешь, когда я возвращаюсь в пустую квартиру, уставшая и одинокая, влючаю патефон и в душе поселяется надежда, что я еще буду счастливой в этой жизни, что не всё еще потеряно.
- Анна Петровна, ну конечно, вы будете еще счастливой, - улыбнулась Настя. - Вам сколько лет? Всего сорок восемь. А ведь еще можете выйти замуж, ребеночка пригреть, сиротку, например.
- Верно говоришь, но страшно мне замуж выходить, я будто черная вдова.
- Глупости это, Анна Петровна, - ласково положив ладонь на её руку, сказала Настя. - Просто так уж вышло и не ваша в том вина...
****
22 июня 1941 года. Голоса репродукторов, передающих речь Молотова, замершая от страха толпа людей, паника, плач, громкие голоса.
Настя сперва думала, что всё обойдется, что Советские войска живо разберуться с немцами, которые посмели напасть на её страну.
Она не уезжала, хоть и была такая возможность, а потом поняла, какую ошибку сделала - вскоре и над Ленинградом стали сгущаться тучи. Самый ад начался в сентябре, и тогда Настя поняла, что выехать в Челябинск у неё теперь вовсе не получится, её просто никто не отпустит. И больница стала называться госпиталем, куда свозили раненных.
И учеба в сентябре стала невозможной. Раненые поступали беспрерывно с улиц города после обстрелов. Работа стала адской, порой абсолютно без продыха, и лишь иногда удавалось прийти в пока еще уцелевшую квартиру, и, закрыв глаза, поспать, порой даже не слыша звуков сирены.
Когда началась эвакуация, кто-то из медиков отправился с тяжелыми, но Насте и теперь было велено остаться - жители города постоянно нуждались в помощи.
****
Было трудно, порой казалось, что невыносимо, но начинался новый день и Настя помогала людям, шатаясь от голода и усталости. Госпиталь теперь был в подвале, и порой врачи даже старались не обращать внимания на обстрелы, здесь они были защищены больше, чем снаружи. Спускались в подвалы и жители города под вои сирены.
Однажды, в конце декабря, придя в свою ледяную квартиру она обнаружила там Анну Петровну. Соседка сидела на краешке стула в пальто и валенках, пытаясь растопить печурку сырыми спичками. Настя не спрашивала, как та зашла - по умолчанию все жители дома оставляли двери квартир открытыми. Соседке, как и Насте, нельзя было покинуть город - она была технологом на предприятии, которое не эвакуировали и оно должно было работать, несмотря на обстрелы.
- Настенька, прости за вторжение. У меня в комнате температура как на улице. С моей стороны все окна выбиты взрывной волной. Я вот печурку свою принесла. Разреши у тебя тут остаться.
- Анна Петровна, ну конечно. Вдвоем и теплее будет, и не так страшно, - по правде говоря, Настя давно хотела сама это предложить.
Они стали жить вместе в комнате Насти, а остальные окна заколотили фанерой. Топили книгами, старыми рамами, потом и мебелью. Они каждую крошку, каждую ложку похлебки делили между собой. Две женщины - одна на пороге пятидесятилетия, другая едва справившая двадцатилетие были словно близкие подруги. Даже ближе - словно одна маленькая семья.
Иногда Анна Петровна заводила патефон, они сидели, слушали пластинку и плакали, обнявшись, вспоминая время, когда в их квартирах было тепло, когда тут пахло едой и мамиными пирогами. Порой Насте казалось, что ей чудятся голоса сестер Насти и Сони. И даже соседи иногда замирали, слушая музыку, которая среди воя сирен, плача и стонов давала какую-то надежду.
***
В феврале, в один из самых страшных дней первой блокадной зимы, Анна Петровна привела мальчика. Она нашла его недалеко от завода, где работала. Мальчик лет шести сидел в снегу возле замерзшего тела матери, и он даже не плакал, просто смотрел на неё своими огромными печальными глазами. Он, одетый в пальтишко и завернутый в несколько платков, словно не чувствовал холода, ему словно было уже всё равно.
- Я не могла пройти мимо, Настенька, - Анна Петровна заплакала. Она сама едва держалась на ногах, но придерживала мальчонку, чтобы тот не упал. - Не могла я оставить его там, в том сугробе.
- Правильно сделали, Анна Петровна, - Настя на миг подумала о том, чем же они будут кормить ребенка, но потом откинула от себя эти мысли - как-нибудь справятся. Ей в госпитале дают все же немного овсянки, из которой они варят жидкую похлебку. Пока дают...Сейчас самое главное - обогреть ребенка и дать ему любовь и ласку, ведь он потерял мать. А это страшнее всего, даже страшнее голода.
Кирюша стал их спасением. Забота о ребенке давала им сил. Они отдавали ему самые мягкие крошки, согревали его, закутав в свое последнее тряпье. Он начал понемногу оживать, доверчиво прижимаясь то к Насте, то к своей спасительнице. И замирал, когда слышал звуки мелодии из патефона. Будто бы и он чувствовал, что надежда еще не потеряна.
****
Анна Петровна, работавшая у станка по двенадцать часов в холодном цеху, таяла на глазах. В конце декабря 1942 года она не пошла на работу. Лежала на кровати, не в силах сдвинуться.
И как бы не билась за её жизнь Настя, но её не стало.
Их выручил все тот же дворник дядя Миша. Он нашел саночки, помог вывезти тело. И в комнате теперь их осталось двое: Настя и Кирюша. А еще патефон с пластинками, который Настя включала словно в память о своей соседке, что стала для неё семьей за это трудное время.
А вскоре Насте и Кирюше пришлось перебраться в госпиталь, так как их дом был разрушен. И в подвале, где лежали больные люди, жил вместе с Настей маленький мальчик, узнавший, что такое не только страх, боль и потеря, но и человеческое тепло и доброта, даже в такой сложный период его жизни.
А в конце марта 1943 года в госпиталь приехал военнослужащий по имени Алексей. Он был отцом Кирилла.
Глава 2