Продолжение записок профессора Санкт-Петербургской духовной академии Дмитрия Ивановича Ростиславова
Приступая к описанию моего учения в этом училище (здесь Касимовское духовное училище), нужным нахожу поговорить об училищном доме. Он расположен был на углу обширной площади и одной из улиц, имел довольно обширный двор, обстроенный, почти со всех сторон, большим главным корпусом, двумя флигелями, конюшнею, каретным сараем, банею, ледниками и пр.
По носившимся тогда слухам, он прежде принадлежал покойному священнику Успенской церкви и будто бы нашим смотрителем, при помощи какого-то мошенничества, отнят был у жены покойника, жившей по соседству с училищем, в домике, на двор которого от нас была калитка, показывавшая, что оба дома принадлежали некогда одному хозяину.
Слух этот подтверждался снисходительностью, которую выказывал наш смотритель к соседке-попадье. Он был человек гордый, самолюбивый, пользовался большим уважением и, по русской поговорке, никому не позволял ступать себе на ногу.
А между тем, старуха-попадья, встретится ли с ним, увидит ли его на крыльце своего домика на училищном дворе, принималась громко называть его разбойником, грабителем, мошенником, напоминала об отнятии у нее дома; это мы слыхали иногда целым училищем и достоуважаемый отец-протоиерей смиренно переносил все эти ругательства.
Большой дом занят был квартирою смотрителя; каждый флигель состоял из двух изб, отделявшихся друг от друга большими сенями, с одним или двумя чуланами.
В одном флигеле помещались высшее и низшее отделения, а в другом, - приходское училище и кухня.
Аудитории наши не отличались изящною отделкой.
В каждой из них, близ самой двери, стояла голландская кирпичная печь, никогда не белившаяся; на стене, противоположной к дверью, висела плохенькая зачерневшая икона, под которою, гвоздочками, прибиты были список учеников класса и перечень праздников, в которые не должно быть ученья.
Ко всем стенам приделаны были лавки, какие обыкновенно находятся в деревенских избах, так что сами учителя сиживали не на стуле, а на лавке. Перед ними стоял, разумеется, столик, а для учеников, вдоль двух продольных сторон избы, находились столы из трех скрепленных между собою толстых досок и утвержденных на четырех толстых ножках; все это было самой простой, грубой работы.
Одна часть учеников сидела на лавке вдоль стены, а другая на скамье, стоявшей по другую сторону стола; последние спиною в средине класса и к учителю. Случалось впрочем, что скамьи иногда не было; тогда некоторым нужно было стоять. Случалось также, что для половины или значительной части учеников не доставало и столов, тогда они сидели на лавках, а если нужно было что-нибудь писать, то становились на колени на пол и, обратившись лицом в лавке, клали на нее бумагу.
Нечистота в наших аудиториях доходила чуть ни до самого крайнего предела. Я даже не припомню, чтобы полы в них хоть когда-нибудь мыли. Между тем каждый из нас на своих ногах приносил в класс или пыль, или снег, или уже готовую грязь; все это, разумеется, оставалось главным образом на полу, утаптывалось нашими ногами, постепенно наслаивалось, и составляло, особую покрышку сверх полу, на которой по местам возвышались затвердевшие бугорки из грязи.
Если же время было сырое, то составлялась более или менее густая грязь, пол делался скользким, так что, разыгравшись, мы падали прямо в классическую грязь, которую с полу ни смыть, ни даже соскрести, не было возможности.
По лавкам и столам мы ходили теми же самыми ногами, которые и на улицах и в классе были загрязнены. От этого, садясь на лавку или опираясь руками на стол, бывало рискуешь замарать свое платье.
Стены и потолок не были, конечно, столько же грязны, как пол, но и не могли назваться чистыми. На них ложилось множество пыли; но у нас, прибавлялся к ней, новый элемент.
Когда классы были холодными и мы нагревали их своим дыханием, то водные пары на потолке и стенах осаживались мало-помалу и составляли капли. Часть этих капель с потолка падала на нас, а другая оставалась там, и, смешавшись с пылью, составляла особого рода мастику, которая, просохнув, покрывала потолок. На стенах происходило то же самое, с тем только различием, что капли не падали на нас, а соединившись между собою текли вниз, отчего стены разрисовывались затейливыми иероглифами.
Описание мое прилагается по всем классам, но приходское училище имело еще некоторые особые качества.
Здесь дверь плохо притворялась и была с порядочными щелями; наружный холодный воздух, втекая чрез них и смешавшись с менее холодным комнатным, производил близ двери нечто вроде тумана. Пол был еще чернее, нежели в прочих классах, от кухни, имевшей общие сени с классом.
Кроме того, некоторые половые доски в классе по местам сгнили и проломились, так что чрез составившиеся отверстия мы могли спускаться в подполье.
Классы не имели каменного фундамента и нижние бревна их лежали на столбах, в порядочном расстоянии от земли. На зиму они обваливались, так называемыми завальнями, но летом завальни отбрасывались и таким образом оставалось свободное пространство, через которое открывалась дорога в подполье. От того в приходском училище можно было, спустившись сквозь отверстие в полу в подполье, выйти на площадь и после прогулки возвратиться тою же дорогою в класс.
В этой-то аудитории помещались и первый, и второй класс приходского училища, хотя каждый из них должен был существовать отдельно от другого иметь особого учителя. Но в нашем училище было не одно это отступление относительно учителей.
По уставу их должно бы быть 6: два в высшем, два в низшем отделениях уездного училища и два в приходских классах.
Между тем у нас было только 3 учителя и четвертый смотритель, который впрочем, считался преподавателем географии. Такая экономия в учителях не влияла на экономии в деньгах; жалованье, следовавшее шести учителям, разделялось между тремя и смотрителем.
Описав классические комнаты, теперь приступлю к описанию людей, которые в них временно помещались. Начну с должностных лиц, которые разделялись на два разряда: низший и высший.
К первому принадлежали: аудиторы, цензоры или старшие и дневальные из учеников, а ко второму смотритель и учителя.
В то время как я поступил в приходское училище, на оба его класса было только два аудитора: Соловьев и Веселкин. Обязанность их состояла в том, чтобы узнать, каково приготовлены мальчиками уроки; это выражалось техническим словом "слушать" или "прослушать", "слушаться" или "прислушаться". Хорошая или дурная подготовка урока отмечалась в "нотате".
Это была тетрадка в лист или два: на первой ее странице красовались крупными буквами слова: "нотата учеников такого-то отделения или класса за такой-то месяц или треть; аудитор такой-то и такой-то".
На следующих страницах писались имена и фамилии учеников; и против каждого из них, - на двух страницах квадратики, в которых аудитор отмечал степень знания или незнания уроков учеников.
В приходском училище мы латинского языка вовсе не знали, и только к концу второго года нас учили читать по-латыни и еще начаткам грамматики, а между тем, по заведённому издавна обыкновению, отметки делались начальными буквами латинских слов, которые мы произносили по-своему.
Знаки эти и слова были следующая: sc - sciens (знающий), ns - ne- sciens (ничего не знающий), nt - non totum (знающий часть урока), nr - non recitabat (отказался или не успел прислушаться), еr - errans (не твердо знающий); кроме того, были еще отметки: ag - aegrotus (болен), ab - absens (не пришёл в класс по лености, или по неизвестной какой-либо причине).
Аудиторы, будучи такими же мальчиками, как и прочие ученики-дети, не имели никакого педагогического такта. Для них знать урок значило, - прочитать его слово в слово, без всяких опущений и прибавлений; прочитавший таким образом был ссиенс (sciens - знающий).
Но если мальчик что-либо пропустит, прибавит, заменит одно слово другим совершенно с ним сходным (например, вместо итак, скажет, следовательно, или есть вместо находится; если в перечне слов, помещенных в каком-либо правиле или исключении из него, перестановить их, например вместо шея, верея, прочитает: верея, шея, то уже он еранс (errans -не твердо знающий).
Аудитору можно было даже "знающего" записать "незнающим", потому что учителя большей частью считали необходимым иметь к ним доверие и поддерживать их авторитет.
Аудиторы, понимая и свои права и опасности, им грозящие, были не только чрезвычайно придирчивы, но и требовали от своих подчиненных вознаграждения за свои труды. Принесешь ли в класс ломоть хлеба, пышку или купишь калечь, гречушник, надобно непременно поделиться с аудитором; он и сам подойдет и попросит, но лучше уже подойти к нему и угостить его без просьбы. Иначе услышишь: - Э, смотри, брат. Ты знать меня не хочешь, - припомню тебе.
Если же кто ничего не носит в класс, то ему напомнят о его невнимательности к начальству: "Ты, брат, давно уже мне ничего не давал, вот я поддену тебя; узнаешь меня". А то, не говоря ни слова, начнет писать "еранс", "нонтот", хотя бы мальчик и знал урок.
Чтобы отомстить за невнимание в себе, аудиторы употребляли и экстренные средства. По всем этим причинам мы, приходили как можно ранее в класс, за час, даже за полтора часа до срока, чтобы успеть "прослушаться", а потом, до самого нельзя, боялись и старались всеми средствами умилостивить аудитора; а он, понимая свою важность, мог тиранствовать над нами.
Другая начальственная должность в каждом из классов духовных училищ была должность цензора или старшего. Для нее избирался самый лучший, первый ученик, но иногда и не лучший, но зато здоровый и сильный молодец. Это был нечто вроде гувернера, или помощника инспектора. До звонка, ученики, большею частью мало сидели на своих местах, а ходили по свободным местам класса, бегали по партам; "слушались" у аудитора, играли, шумели и пр.
Впрочем, и тут придирчивый и осторожный старший имел право усмирять слишком уже разрезвившихся своих сотоварищей. Но вместе со звонком, возвещавшем казенное начало класса, власть цензора являлась во всей уже силе.
Заслышав его, он важно и громко кричит: "Эй, вы, по местам! Что же не садитесь? В записку запишу". Запиской назывался небольшой клочок бумаги, в которую вписывались имена и фамилии тех учеников, которые оказались виновными в каком-либо проступке, например: шумели, подрались, убегали из класса, оказали неповиновение старшему, и пр.
Ученики, заслышав грозное "запишу в записку", старались поскорее занять свои места. Старший в это время большею частью стоял на своем месте или похаживал по классу, посматривал на всех, на того прикрикнет, другому пригрозит, а случалось и потреплет за волосы или сделает какую-либо другую ручную расправу.
Когда уже все утихнет, старший все-таки посматривает на своих подчиненных; при строгой дисциплине считалось преступлением не только шептать с соседом, но даже минами и жестами переговариваться с кем-либо, даже повёртываться на своем месте: - Эй ты, что ты там вертишься, или шепчешь; вот я тебя сейчас в записку.
После звонка никто из учеников не смел выходить из класса без дозволения цензора. Даже при учителе надзор старшего не прерывался; заметив какую-либо неисправность или неприличие, он сейчас о том докладывал учителю. Нами командовал сначала Соловьев, а потом Добромыслов; они случайно соединяли оба качества, необходимые для старших, т. е. превосходили нас по успехам, по росту и силе.
Аудиторы и цензоры избирались на неопределенное время и увольнялись от своих должностей по каким-либо причинами, которые показывали их неспособность. Кроме этих двух "аристократических" должностей, была третья - плебейская, которую исправляли по очереди все ученики, кроме высших должностных лиц; это должность дневального.
Он обязан был запирать класс и держать ключ у себя в то время, когда ученики не сидели в классах. Поэтому, утром и после обеда, он должен был приходить в училище ранее всех, чтобы ученикам не приходилось стоять в сенях или на дворе. Отступление от этого закона, особенно, очень значительное, влекло за собою не только неудовольствие от товарищей, но и наказание от учителя.
Затем с вечера, или поутру, но во всяком случае, ранее прихода учителя, дневальный обязан был заготовить достаточное количество розог. Розги же у нас, большею частью, состояли из ветловых или березовых прутьев; отдельно, по одному, их не употребляли, обыкновенно связывали пучок из нескольких, никак не менее 3-х.
После звонка, возвещавшего начало класса, дневальный отправлялся к учителю с докладом о том, приносил иногда оттуда какие-либо книги, нужные для учителя во время класса, или ученические тетради, бывшие на рассмотрении у учителя.
Иногда дневальный получал приказ "приготовить как можно лучше и побольше розог", ну тогда, бывало, у всех мурашки бегают по телу. Далее он обязывался, когда это было удобно, но, разумеется, до прихода учителя, вымести класс. Ни щеток, ни метел, ни веников казённых у нас не полагалось. Поэтому наши дневальные иногда брали какой-либо веник у своей хозяйки, и им подметали класс.
За недостатком веника отправлял его обязанность кушак или полы платья ученика; некоторые даже снимали с себя тулуп, халат или сибирку и ими выметали класс.
Наконец, дневальные, обязывались в зимнее время не только истопить печь в классе, но и нарубить дров для этого. Начальство и здесь не давало ни топора, ни кочерги; мы их приносили с квартир.
Занятый столь многими обязанностями, дневальный должен был получать за то хоть какое-либо вознаграждение. Оно, почти везде, состояло в том, что он уже не прочитывал урока перед аудитором, отмечался в "нотате" только дневальным, во многих местах стоял, или сидел, поближе к тому месту, где хранились розги и производились экзекуции, чтобы тотчас по востребованию быть наготове.
Там, где дневальный исправлял должность экзекутора, ученики, ожидавшие, что их в тот день высекут, старались задабривать его и упрашивали, чтобы он был поснисходительнее к ним.
Продолжение следует