Продолжение записок профессора Санкт-Петербургской духовной академии Дмитрия Ивановича Ростиславова
В первый раз я отправился в училище (здесь Касимовское духовное училище) вместе с братом Ваней, едва ли не в среду или четверг. Пришли мы незадолго до звонка, когда уже почти все ученики собрались, но еще не сидели на местах.
Как скоро мы вступили в класс, то к Ване сейчас подбежали многие с вопросами: - Это кого ты привел? Новичок что-ль? (так обыкновенно называли вновь поступающего в училище мальчика). Чей он сын? Откуда? и пр. Когда ответами Вани разъяснилась моя личность, то начали меня рассматривать с ног до головы.
Первое впечатление, произведённое мною, кажется, было неблагоприятно.
И в самом деле, отец мой был не только священник, но и благочинный, на мне был новый тулупчик с кудрявеньким барашковым воротничком, потом еще разнеслось скоро, что меня приняли прямо во второй класс, что считалось тогда большою радостью.
Смотри-ка, говорили друг другу, новичок-то поповский сын и даже благочинский! Да его прямо во второй класс; то-то богатый отец, им все можно. А смотри-ка какой у него тулуп и воротник? и пр. Иные подошли ко мне и начали меня ощупывать, один закричал: - Да нет ли на нем панталон?
Тут некоторые молодцы решились, было, разрешить этот вопрос чрез непосредственное свое наблюдение. Но Ваня выручил меня из беды.
- Что вы тут к нему пристали? - закричал он, - ступайте прочь! Я пожалуюсь учителю. И обратясь ко мне, прибавил: - Ты, Митя, садись вот тут; именно у двери, на лавке под доской. Я уселся и посматривал на будущих моих товарищей.
Их резвость, веселость, беготня, возня, громкий разговор мне очень понравились, мне даже самому хотелось, хоть немного, поучаствовать в общем веселье. Но забил звонок и сцена изменилась; раздалось грозное и повелительное: "по местам", - и минуты через 3 все успокоилось и замолчало.
Такая быстрая перемена меня озадачила и очень мне не полюбилась; я понял, что тут и без учителя есть грозная власть, которой нельзя не послушаться. Потом старший опять закричал: - Эй, вы, что же не становитесь на коленки?
И вслед затем, человек 5, у печки близ меня, опустились на пол на колена и вытянулись как свечки. Тут увидел я власть, уже карающую.
Вскоре, дневальный, пришел со двора с розгами и положил, при моих глазах, - одни за печку, а другие - за доску, сзади меня. Я окончательно оробел; мне стало страшно. Наконец, явился и учитель Михаил Яковлевич.
Заметив меня, он спросил, что я за человек? Ваня представил ему, на словах, подробный рапорт. Но г-н педагог, кажется, и без того знал, что я за особа и поджидал моего батюшку; поэтому и велел мне сесть на 6-м месте, на лавке между собою и Ванею. Такое отличие еще более возбудило нерасположение ко мне в учениках, из которых, более половины, уже училось полтора года.
По заведенному обычаю, всякого новичка сажали первоначально на последнее место. Немного погодя, вошёл в класс мой батюшка; ученики все встали для него; меня это немножко ободрило. Поздоровавшись с Михаилом Яковлевичем, он стал просить "присматривать за мною"; разумеется, дано было обещание "иметь бдительный надзор".
Потом батюшка попросил Михаила Яковлевича в сени, чтобы там вручить ему приличную взятку и уже более не вошёл в класс. Батюшка мой поступил деликатно, а то бывало, многие, особенно причетники, клали взятку при нас прямо на столик пред почтенным педагогом. Если она была удовлетворительна, то принималась.
Но однажды, какой-то причётник положил на столик только полтину ассигнациями, притом медною монетою. Михаил Яковлевич очень обиделся таким скудным подаянием: гроши и пятаки разлетелись в разные места по классу, дьячок едва ли даже все их собрал.
Мой первый класс, по какому-то счастью, прошёл благополучно для всех; никого не высекли и не поставили на колена.
Пришел я на другой день поутру в класс; урока еще мне не было, слушаться не из чего; я только смотрел, да наблюдал и стал уже знакомиться. Михаил Яковлевич, пришедши, назначил мне аудитором Мартиниана Веселкина, дьячковского сына, большого шалуна и проказника, отличного обиралу.
Тут же оказалось, что меня посадили "высоко", только для того, чтобы польстить, на время, моему отцу, потому что Михаил Яковлевич приказал мне сесть 12 или 13 человеком на лавку. Но и в этом случае, я нажил злейшего себе врага в Евсее Петрове.
Надобно же было случиться беде, что меня посадили рядом с этим грозным секутором и коноводом, но выше его. Еще во время класса, он, уже мне нашептывал разные любезности и поталкивал меня. Но потом, без учителя на просторе, принялся браниться беспощадно.
"Вишь ты, благочинский сыночек, куда засел? За что ото? Выше меня? Ну, я тебе докажу дружбу; уж так-то стану сечь, что небу жарко будет, попадешься ты в мои руки. А вы, обратившись к сидевшим ниже его, смотрите хорошенько - держите его; узнает он нас".
Ваня уже не защищал меня, потому что сам боялся вступить в борьбу с таким грозным человеком, как Евсей. В Туме, мною, нередко ему кололи глаза, называя его озорником, лентяем, мотыгою, шалуном и советовали ему с меня брать образец. Притом, не раз случалось, что его больно секли, когда он бывало меня поколотит. С первого дня я понял, что "положение мое дурно".
Два или три дня прошли для меня довольно безразлично, но за ними последовал день субботний, который заставил меня призадуматься на счет своей особы и показал мне, как Михаил Яковлевич расправляется с теми, кого он считает нужным наказать.
В этот день он занялся первоклассными учениками, т. е. теми, которые зачислены были в первый класс приходского училища.
Человека два или три прочитали "удовлетворительно", - им дозволено было сесть; но затем ответы начали оказываться плохими и отвечавшим уже не говорилось "садись". Число стоявших более и более увеличивалось; я еще не знал, что это значило, а между тем почти все они пригорюнились, а некоторые утирали уже слезы на глазах.
В этом случае, особенно жалко было смотреть на Федота Данькова, сына священника, мальчика красивого, скромного, но с слабыми способностями; еще на Василия Былинского, дьячковского сына, с весьма симпатичною наружностью; один только Сергей Буртин стоял "молодцом", как будто ему нечего было бояться.
Вскоре, я около себя, услышал, как шёпотом говорили: - Ой, сколько народа хотят сечь, достанет ли лоз у дневального? Наконец, Михаил Яковлевич кончил свой экзамен и сказал: - Ну-ка вы, - на средину к печке, - лозу, и человек до десяти - кто по лавке, кто через стол пошли к "лобному месту", большею частью утирая слезы, а иные и всхлипывая.
Евсей тотчас же вскочил со своего места, толкнул меня рукою, сказавши: "Смотри-ка, как я их стану сечь". Первым разложили Иванова, сына богатого священника Гавриила в Гусевском погосте.
Иванов одевался лучше всех нас; на нем был тулупчик, покрытый хорошим сукном, а под ним еще суконный сюртучок, красивая жилетка; но поучившись более трети, он в класс ходил уже без панталон; учился впрочем, он плохо. После него принялись за других; с Даньковым и Былинским случились "экстренные обстоятельства", которые впрочем, иногда случайно, а иногда не без злонамеренного содействия держателей происходили.
Евсей действовал артистически, обломки лоз летели по сторонам, обломавшаяся лоза бросалась прочь, и заменялась новыми прутьями. Всех секли больно и ни один не лежал молча и спокойно; все кричали и старались вырваться. Признаюсь, я был в каком-то забытье, машинально следил за сеченьем, каждый удар пробуждал во мне дрожь. Тут я понял, что между "домашним" и "училищным" сеченьем большая разница; первое, не более, как "цветочки", а последнее уже "ягодки".
Евсей, возвратившись на место, как какой-то "победитель", вновь шепнул мне: "Вот так-то и тебя отпорю сейчас". Желание его могло, действительно, исполниться. Несмотря на свою отличную память, несмотря на то, что учение уроков у нас состояло только в зубрении, я с первого урока стал оказываться то "еранс", то "нонтот", то даже "несиенс".
Впрочем, Евсеево "желание", на первый раз не исполнилось. Михаил Яковлевич прежде розог хотел меня познакомить "со всеми родами училищных наказаний". В первый раз поставил он меня "на колени на месте", - за второе и третье незнание урока. В следующий день я опять не знал урока из русской грамматики, но стал доказывать, что я выучил его.
Михаил Яковлевич заставил меня прочитать на месте; я, не надеясь вполне на свою память, раскрыл грамматику и положил ее на лавке, чтобы можно было заглядывать в нее. Но Евсей, подметив эту мою проделку, сказал Михаилу Яковлевичу, который, лично убедившись в моем преступлении, взял меня за волосы и потащил в печке.
И я, и все были убеждены, что мне будет сейчас же порка; я уже принялся плакать и умолять; Евсей торжествовал и "ястребом" готов был броситься на меня, как на "жертву своей мстительности". Михаил Яковлевич, потаскав меня за волосы, поставил на колени у печки. Но я опять оказывался неисправным чуть не каждый день.
Однажды, пришедши в класс утром, купил я себе калач; аудитор Веселкин подбежал ко мне за взяткой, я ему дал; он меня прослушал, я читал довольно недурно и он даже сказал, что я "знаю". Я сидел спокойно и радовался, что в этот день я в безопасности и надеялся, что меня снимут с колен, т. е. позволят сесть на месте.
Но уже, не знаю почему, Веселкин в нотате записал меня "еранс". Михаил Яковлевич осердился. Тем более, что я уже и в предыдущий день не знал урока. Опять грозила мне лоза, но я оставлен был "без обеда". Я уже сделался посмелее, похладнокровнее, не испугался определённого мне наказания. Хотя меня еще не секли, но я привык уже смотреть на сеченье, даже хотелось кого-нибудь и подержать.
Класс окончился, меня дневальный запер; голод стал мучить. Ваня принес мне ломтик хлеба и сунул тихонько. Но у нас был неизменяемый закон, что "если кто из оставленных без обеда поест что-нибудь, то секли и его и того, кто доставил контрабанду, если, разумеется он был учеником приходского училища".
Наказание усиливалось, если скушавший контрабанду не скажет, кто ее доставил ему. Еще возвышалось на степень, если он опять не знал урока. К несчастью, все это на меня обрушилось - урока я не учил; увидали и донесли, что "я съел на дворе хлеб", а я ни за что не согласился выдать Ваню. Результат был очевиден; Евсей, наконец, дождался желанного дня.
Предвидя грозившую мне опасность, я стоял на коленях сзади других, - в уголку у печки, и когда было произнесено грозное: "лозу", я оставался в уголку. Но вскоре Евсей говорит мне: - Что же ты там сидишь, иди сюда, - но я с испуга и по какому-то глупому упрямству не вставал. Михаил Яковлевич закричал: - Тащите его!
Тогда стоявшие впереди меня на коленях отодвинулись, меня подхватили двое под руки, повели или, лучше, потащили на средину класса. Я плакал, умолял и даже пробовал сопротивляться, но вскоре почувствовал, что лежу уже на полу. Евсей сказал держателям: - Вы держите только его, а то он вырвется, а я сам его раздену, - и начал, не торопясь, заворачивать тулупчик и рубаху и снимать инекспрессибли (здесь брючки).
Тут я почему-то перестал плакать и рваться и чувствовал, как мало-помалу меня обнажали. Подготовив меня к сеченью, Евсей пошел к доске за лозою, выбрал лучшую, подошел ко мне и по обычаю начал меня щекотать ею, ожидая рокового - Ну.
"Ну" произнесено и я вслед за тем почувствовал первый удар лозою и, разумеется, боль. Я кричал и вертелся; кончили, я вскочил и добрался до своего места, - там я проплакал еще долго. По окончании класса меня обступили ученики со смехом и криком: "Поздравляем с битьем, ну что, благочинский сынок? Каково у нас парят? Что? Горячи наши блинки? Ай да Евсей, - славно ты его отпорол; тут не чванятся" и проч.
К концу года я оказался в списке последним, с отметкой "мало успехов".
Продолжение следует