Щелчок ремня безопасности прозвучал нереально громко в тишине салона бизнес-класса, если бы он прозвучал. Но ремень просто не сошелся.
Джессика сидела, вжавшись в дорогую кожу кресла, и чувствовала, как горят уши. Девятнадцать лет. Сто два килограмма. Бордовая блузка, купленная в отделе «Для крупных дам», предательски натянулась на груди, грозясь лопнуть.
Это была не просто поездка по обмену. Это была ссылка.
— Мы больше не справляемся, — сказал отец неделю назад, бросив на стол распечатку с банковского счета. — Ты тратишь на доставку еды больше, чем мы на обслуживание бассейна. Ты бросила колледж. Ты не выходишь из комнаты.
— Россия сделает из тебя человека, — добавила мать, отрезая крошечный кусочек сельдерея. — Там у отца партнеры по бизнесу, семья Волковых. Поживешь год в реальном мире. Без кредиток и приложений с доставкой.
Джессика не спорила. Ей было все равно. Внутри нее жила огромная, черная пустота, которую можно было заткнуть только двойным чизбургером с беконом.
Москва ударила по носу запахом сырости и выхлопных газов. Семья Волковых жила не в центре с видом на Кремль, как надеялась Джессика, а в спальном районе, где одинаковые серые дома подпирали низкое небо, как бетонные коробки.
Дверь открыла тетя Таня — женщина неопределенного возраста, с короткой стрижкой и взглядом, который, казалось, видел все грехи мира.
— Ну, заходи, — сказала она по-русски. Джессика поняла жест, хотя язык знала едва-едва. — Обувь снимай. И чемодан колесами на паркет не ставь, поцарапаешь.
Из кухни вышла ее дочь, Маша. Ровесница Джессики. Тонкая, острая, в растянутой футболке и легинсах. Она посмотрела на американку, на ее огромные бедра, обтянутые джинсами, и ничего не сказала. Только одну бровь приподняла.
Этот молчаливый приговор был хуже любых криков Линды.
Ужин стал первой катастрофой. Джессика ждала стейк, пасту, что-то существенное после перелета.
На столе стояла большая эмалированная кастрюля с цветочком на боку. Тетя Таня половником разлила по тарелкам что-то бурое, пахнущее вареной капустой.
— Ешь, — коротко сказала она. — Щи.
Джессика съела. Жидкость была горячей, кисловатой, но абсолютно пустой для ее растянутого желудка. В Америке это назвали бы «овощной бульон», а не едой.
— А второе? — спросила она через переводчик в телефоне, с надеждой глядя на плиту.
Тетя Таня усмехнулась, вытирая руки полотенцем.
— Вечером второе вредно. Чай пей. Без сахара, конфеты только по праздникам.
В ту ночь Джессика лежала на узком, жестком диване и слушала, как урчит живот. Ей казалось, что она умирает. Голод был не просто физическим, он был паническим. Она тихонько, стараясь не скрипеть пружинами, полезла в чемодан, где спрятала пачку шоколадного печенья «на черный день».
Она съела все, давясь сухими крошками в темноте, глотая быстро, чтобы никто не услышал хруст.
Утром фантики под диваном нашла бабушка, Нина Петровна. Маленькая, сухая старушка, которая пришла проверить «гостью». Она молча собрала блестящий мусор и положила перед Джессикой, когда та вышла на кухню.
— Обжора и в Москве обжора, — сказала она спокойно. Маша перевела, не скрывая легкого злорадства. — Хочешь жрать — иди работай. У нас тут дармоедов нет.
Первый месяц был персональным адом. Джессика ненавидела все: холод, тесную ванную, отсутствие сушильной машины и, главное, еду.
Гречка. Котлеты, в которых было больше хлеба и лука, чем мяса. Супы, супы, супы. Квашеная капуста, от которой сводило скулы.
Она попыталась заказать пиццу, но американская карта не работала. Роберт сдержал слово: он переводил деньги строго тете Тане на хозяйство.
— Дядя Саша, — попыталась она однажды подлизаться к главе семьи, мужу Тани. — Плиз, бургер. Я очень хочу.
Дядя Саша, хмурый мужчина с мозолистыми руками, который пах машинным маслом, посмотрел на нее поверх газеты.
— Ногами ходи, — буркнул он. — В университет — пешком. До метро — пешком. Заслужи бургер.
И она пошла. Сначала — потому что не было выбора, денег на такси ей не давали. Потом — от злости.
Она шла по слякоти, проклиная Россию, родителей и свои натертые бедра. Снег превращался в грязную кашу под ногами. Пуховик, который она привезла из солнечной Калифорнии, не грел. Пришлось надеть старое пальто тети Тани — драповое, тяжелое, как могильная плита. Оно еле сошлось на животе.
К марту пальто стало болтаться.
Перелом случился, когда сошел снег. Маша, которая сначала игнорировала «жирную американку», вдруг предложила:
— В бассейн пойдешь? У меня абонемент горит, пропадает занятие.
Джессика хотела отказаться. Раздеться? Здесь? Перед чужими людьми?
— Да всем плевать, — сказала Маша, заметив ее ужас. — У нас тут не конкурс красоты «Мисс Вселенная», а общественная баня. Бабки, тетки, дети. Пошли, не тупи.
В раздевалке пахло хлоркой и сыростью. Джессика дрожащими руками натянула купальник. Ткань врезалась в тело, оставляя красные следы. Она вышла к воде, ссутулившись, ожидая смешков, тыканья пальцами.
Но никто даже не повернул головы. Женщина весом под сто пятьдесят килограммов плыла по соседней дорожке, мощно разрезая воду, как ледокол. Бабушки в резиновых шапочках с цветочками обсуждали рассаду, стоя по пояс в воде. Им не было дела до американского целлюлита.
Джессика нырнула. Вода скрыла тело. Вода приняла ее. Она проплыла пятьдесят метров и задохнулась, ухватившись за бортик. Сердце колотилось где-то в горле.
— Слабо, — сказала Маша, обгоняя ее легким кролем. — Давай еще. За злость. За мамочку твою идеальную. Давай!
И Джессика поплыла. Не за здоровье, а назло. Назло матери, которая стыдилась ее. Назло отцу, который надел наушники.
Вес уходил не сразу, рывками. Сначала ушли отеки. Лицо, которое раньше напоминало полную луну, вдруг обрело черты. Появились скулы, о существовании которых Джессика не подозревала.
Однажды ночью она снова проснулась от дикого голода. Желудок сводило спазмом. Она пошла на кухню. В холодильнике стояла кастрюля с холодными макаронами по-флотски.
Джессика взяла вилку. Она поднесла ее ко рту... Замерла. Вспомнила тот вкус дешевого печенья и стыд перед бабушкой Ниной.
— Я не помойка, — сказала она громко в темноту кухни.
Это были слова Нины Петровны, которые та любила повторять.
Старушка, которая, как оказалось, не спала и пила чай в углу, только кивнула:
— Молодец. Воля есть. Значит, человек получится. Садись, кефиру налью.
В мае Джессика встала на весы в ванной. Шестьдесят восемь. Она не поверила. Попрыгала на месте. Цифры не изменились.
В день перед отлетом Маша потащила ее в торговый центр.
— Хватит ходить в мешках дяди Саши, — заявила она безапелляционно. — Купим тебе платье. На прощание. Чтобы твои предки дар речи потеряли.
Они нашли его в маленьком бутике. Изумрудно-зеленое, под цвет глаз Джессики. Приталенное. Размер М.
Джессика стояла в примерочной и боялась открыть глаза. А когда открыла, увидела в зеркале девушку, которую не знала.
У нее была талия. У нее были длинные, сильные ноги. И взгляд — не испуганный, вечно виноватый взгляд побитой собаки, а жесткий, спокойный.
— Охренеть, — сказала Маша по-русски. — Ты бомба, Джесс.
Международный терминал Лос-Анджелеса. Кондиционеры гудели, создавая искусственную прохладу, от которой после московского лета по коже бежали мурашки.
Роберт и Линда стояли в зоне прилета. Линда нервно теребила ручку сумки «Биркин».
— Рейс сел час назад, — Роберт посмотрел на дорогие часы. — Она наверняка застряла на контроле. Или багаж потеряла. Ты же знаешь Джессику, она вечно создает проблемы.
— Я боюсь, Роб, — тихо сказала Линда, не глядя на мужа. — А вдруг она... ну, еще больше стала? Там же жирная пища. Хлеб, картошка, майонез этот русский.
— Тогда отправим в клинику в Аризоне. Я уже навел справки, там закрытый режим.
Толпа выходила волнами. Усталые туристы, бизнесмены с портфелями, семьи с детьми.
Мимо них прошла девушка. Высокая, в зеленом платье, которое струилось по фигуре, подчеркивая каждый изгиб. Волосы, выгоревшие на солнце, лежали волнами на плечах. Она толкала тележку одной рукой, легко, играючи, словно в чемоданах был воздух.
Роберт проводил ее взглядом.
— Красивая, — машинально отметил он. — Вот бы наша...
Он не договорил. Девушка остановилась в двух шагах от них. Сняла темные очки.
Роберт и Линда смотрели сквозь нее. Они искали глазами объемную розовую куртку 60-го размера, второй подбородок и опущенные плечи. Они искали проблему, а не человека.
Девушка вздохнула. В уголках ее губ появилась усмешка — немного горькая, но гордая.
— Пап, вы кого ищете?
Роберт вздрогнул. Голос был знакомым, родным, но интонация... В этом голосе не было просительных, заискивающих ноток.
Он медленно повернул голову. Линда замерла, приоткрыв рот.
— Джесс? — хрипло спросил отец.
— Привет, — она не бросилась обниматься. Она стояла прямо, держа дистанцию. — Вы меня не узнали?
Линда сделала шаг вперед, протянула руку, но не решилась коснуться дочери. Она смотрела на ее талию, на острые ключицы, на уверенный поворот головы.
— Это... невозможно, — прошептала мать. В ее глазах был шок. И страх. Страх перед этой новой, сильной женщиной, которая выросла из ее забитой дочери. — Ты... ты голодала? Тебя мучили?
— Нет, мам. Меня кормили. Гречкой и борщом.
Джессика перехватила ручку чемодана поудобнее.
— Поехали домой. Я дико устала от перелета. И, кстати, пап, заедем в супермаркет. Я сама приготовлю ужин.
— Закажем пиццу? — по старой привычке начал Роберт и тут же осекся, наткнувшись на ироничный взгляд дочери.
— Никакой пиццы, — спокойно отрезала Джессика. — Я сварю суп. Вам обоим не мешает почистить организм.
Она развернулась и пошла к выходу. Спина была прямой, как у Нины Петровны. Походка — легкой, как у Маши.
Родители переглянулись. В их взглядах читалась полная растерянность. Они отправляли в Россию проблемного ребенка, «груз», от которого хотели отдохнуть, а получили взрослую личность, которой они, кажется, больше не могли управлять.
Джессика шла к автоматическим дверям, и впервые за много лет ей не хотелось спрятаться. Она достала телефон, открыла фотогалерею. Там было последнее фото: она, Маша, тетя Таня и бабушка Нина сидят на кухне за столом с пирожками, которые Джессика научилась печь, но не есть.
Она улыбнулась и убрала телефон в сумочку. Россия не была сказкой. Россия была жестким спортзалом для характера. И эту тренировку она не прогуляла.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!