В печи догорала наша прошлая жизнь. Глянцевая грамота «Лучший менеджер года» сначала почернела, свернулась в трубочку, а потом вспыхнула синим, химическим огнем. Запахло жженым пластиком — резкий, чужой запах среди аромата березовых дров.
Андрей закрыл заслонку. Он стоял ко мне спиной, в старом растянутом свитере, и я видела, как расслабились его плечи. Впервые за пять лет они просто опустились вниз, перестав нести невидимый груз чужих ожиданий.
— Не жалеешь, Оля? — спросил он, не оборачиваясь.
Я посмотрела на свои руки. Маникюр, который раньше стоил как зарплата учителя, давно срос. На пальце — порез от ножа, под ногтями — земля. Но руки были теплыми. Живыми.
— Я жалею только о том, что мы не сделали этого раньше, — ответила я. И это была правда.
Германия выдавливала нас не злобно, а равнодушно, как организм отторгает занозу. Сначала соседи снизу, милейшие герр и фрау Мюллер, написали жалобу в ювенальную службу. Им показалось, что наш семилетний Мишка выглядит «слишком подавленным» по утрам.
— У ребенка нет радости в глазах, — говорила фрау Мюллер, поджимая губы и поправляя идеальную герань на окне. — Вы заставляете его учить русский язык дома, это двойная нагрузка. Это насилие над личностью. Мы обязаны сигнализировать.
Потом Андрея не повысили. Его начальник, улыбаясь той самой резиновой улыбкой, от которой сводит скулы, объяснил:
— Вы отличный специалист, Андрей. Но вы… слишком консервативны. Когда мы собирали средства на поддержку новых ценностей, вы отказались. Это токсично для атмосферы в коллективе. Мы ценим лояльность выше компетенций.
Мы сидели на кухне в нашей ипотечной квартире, где нельзя было включать воду после десяти вечера, чтобы не нарушать акустический покой дома. Андрей смотрел в идеально ровную белую стену.
— Я не хочу, чтобы Мишка вырос и стеснялся того, что он мужчина, — сказал он тогда глухо. — Я не хочу, чтобы он боялся сказать «мама» и «папа», оглядываясь по сторонам. Оль, я задыхаюсь. Здесь воздуха нет, один кондиционер.
Мы продали всё. Машину, мебель, технику. Родители Андрея крутили пальцем у виска. Его сестра Жанна, которая удачно выскочила замуж за австрийца и жила в Вене, позвонила только раз:
— Вы идиоты. Вы везете ребенка в грязь. Вы лишаете его будущего ради своих квасных фантазий. Я этого так не оставлю.
Деревня Березовка встретила нас не хлебом-солью, а ледяным дождем и настороженными взглядами из-под занавесок.
Мы купили дом на краю. Крепкий, пятистенный, но запущенный — прежние хозяева уехали в город лет пять назад. Местные смотрели на нас как на цирк. Городские, «немцы», приехали в глушь комаров кормить. Долго ли протянут?
Первая неделя стала адом. Андрей, который умел проектировать сложные узлы двигателей, не мог растопить русскую печь. Дым валил обратно в хату, едкий и густой. Мишка кашлял, сидя на полу в куртке, у меня слезились глаза.
В дверь постучали. Тяжело, по-хозяйски.
На пороге стоял сосед, дядя Паша. В ватнике, в кирзовых сапогах, от которых пахло навозом и крепким табаком.
— Чего, угореть решили? — спросил он хрипло, оглядывая нас. — Городские… Задвижку-то открой, инженер. Тяги нет, вот она тебе и плюет дымом.
Он прошел в дом, не разуваясь. Грязь с его сапог осталась на полу, но мне было все равно. Он пару раз чертыхнулся, переложил дрова, что-то пошептал в топку. Печь загудела, потянула, как живая. Тепло пошло мягкое, обволакивающее.
Дядя Паша вытер черные от сажи руки о штаны и посмотрел на Андрея. Взгляд у него был колючий, оценивающий.
— Дрова у вас — осина гнилая. Тепла не дадут, только золу. Завтра приходи, березы привезу телегу. Не за так, конечно. Поможешь забор поправить, а то у меня спина не гнется.
Андрей кивнул, протягивая ему руку:
— Спасибо, отец. Приду. Обязательно приду.
Приживались мы трудно. Спины болели с непривычки так, что вечером ложку держать было тяжело. Но странное дело: усталость была другой. В городе ты приходил из офиса выжатый, как лимон, и не мог уснуть от нервов, прокручивая в голове диалоги с начальством. А здесь ты падал в подушку и проваливался в сон без сновидений, а утром вставал бодрый, готовый горы свернуть.
Андрей изменился. Ушла одышка, пропал этот вечный страх в глазах «а вдруг я что-то не то сказал». Он научился колоть дрова с одного маха. Руки огрубели, покрылись мозолями и въевшейся смолой, которую не брало никакое мыло.
Испытание пришло в апреле. Река Исеть вскрылась резко, ночью. Лед шел буром, с грохотом, будто товарный поезд сошел с рельсов.
Утром вся деревня была на берегу. Мужики хмуро смотрели, как вода подбирается к крайним огородам.
И тут я услышала крик. Тонкий, детский, от которого кровь стынет в жилах.
— Тузик! Тузик, ко мне!
На льдине, метрах в пятнадцати от берега, сидела собака. Рыжая дворняга с обрывком цепи. Она выла, вжавшись в лед, скулила, глядя на берег. А льдину крутило и несло прямо на опоры старого моста. Там — затор, ледяная мясорубка. Перемелет за секунду.
— Папка, спаси его! — кричал соседский мальчишка, дергая отца за рукав.
Мужики стояли, курили, качали головами.
— Не добраться, — сплюнул дядя Паша. — Лодку раздавит. Все, отжил пес. Не рискуй, народ.
Андрей молча начал расстегивать куртку.
— Ты куда? — я вцепилась в него, чувствуя, как сердце падает куда-то в пятки. — Андрей, нет! Там вода ледяная! Тебя унесет!
Он посмотрел на меня. Спокойно так, без геройства.
— Оль, там живая душа. Я не смогу потом спать, если буду просто смотреть, как он погибает.
Он обвязался веревкой, которую вытащил из багажника нашей старой «Нивы». Кинул конец дяде Паше.
— Держи, сосед. Крепко держи. Если что — тяни.
Он полез в воду. Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Вода была черная, страшная, полная ледяной крошки. Андрея сбило течением, ударило о край льдины. Он охнул, но поплыл дальше, разгребая ледяное крошево руками.
Когда он, дрожащий, синий, вытащил эту скулящую, мокрую собаку на берег, наступила тишина. Только река шумела. Пес лизал ему лицо, а Андрей просто лежал на прошлогодней траве и тяжело дышал.
Дядя Паша подошел, накинул на Андрея свой огромный овчинный тулуп. Достал из внутреннего кармана мятую фляжку.
— На, хлебни. Своего, для сугрева.
Андрей сделал глоток, закашлялся, вытирая губы рукавом.
— Ну ты, немец, даешь, — дядя Паша хлопнул его по плечу так, что Андрей чуть не упал, но удержался. — Я думал, у вас там в Европах кишка тонка. А ты… ты наш мужик. Сибиряк.
С того дня мы стали своими. Нам несли молоко, сметану, звали в баню. Мы перестали быть чужаками, на которых смотрят как на диковинку. Мы стали частью этой земли.
А в августе, когда в палисаднике стеной стояли золотые шары, приехала Жанна.
Мы ее не ждали. Она влетела в нашу жизнь на белом арендованном кроссовере, как инопланетный десант. Машина была слишком чистой, слишком блестящей для нашей грунтовки.
Жанна вышла из машины в белых брюках, в туфлях на тонкой подошве. Она сняла темные очки и посмотрела на наш дом, на аккуратную поленницу, на Мишку, который бегал босиком по траве с тем самым спасенным Тузиком. Её лицо перекосило, будто она откусила лимон.
— Боже мой, — выдохнула она. — Это еще хуже, чем я думала. Это просто… средневековье.
Она привезла с собой огромный чемодан подарков, которые здесь выглядели как издевательство. Органические чипсы, какие-то кремы «для защиты кожи от агрессивной среды», игрушки, развивающие эмоциональный интеллект.
За ужином Жанна сидела прямо, едва касаясь стола локтями, словно боялась испачкаться. Перед ней стояла миска с рассыпчатой молодой картошкой, густо посыпанной укропом, и тарелка с солеными груздями, которые мы собирали сами.
— Андрей, — начала она, брезгливо отодвигая тарелку. — Я говорила с юристом в Вене. Мама и папа в ужасе. Вы понимаете, что вы делаете с ребенком?
— Что? — Андрей спокойно макнул кусок хлеба в плошку с домашним пахучим маслом.
— Вы лишаете его цивилизации! Здесь нет нормальной медицины, нет образования. Здесь… здесь пахнет навозом! — ее голос сорвался на визг. — Я приехала, чтобы забрать Мишу. У меня есть доверенность от родителей, мы оформим опекунство, если вы не одумаетесь. Мы подадим в международный суд, докажем, что вы живете в антисанитарии!
Я почувствовала, как внутри все холодеет. Мишка притих, глядя на тетку испуганными глазами, и прижался ко мне.
Андрей перестал жевать. Он медленно положил вилку. Вытер губы салфеткой. В комнате повисла тяжелая тишина, только ходики на стене тикали: так-так, так-так.
— Жанна, — сказал он тихо, но так, что звенела посуда. — А теперь послушай меня.
— Нет, это ты послушай! — перебила она, вскакивая. — Я видела твоего соседа у ворот! Это же пьяница в грязных сапогах! А твоя жена? Оля, посмотри на свои руки! Ты превратилась в деревенскую клушу! Я прилетела спасать вас от этой русской безнадеги, а вы…
Андрей встал. Стул скрипнул по деревянному полу.
— Встань, — сказал он сестре.
— Что? — она опешила.
— Встань и возьми свой чемодан.
— Ты меня выгоняешь? — она округлила глаза, в которых плескалось искреннее непонимание. — Я твоя сестра! Я добра вам желаю! Я проехала тысячи километров!
— Добра? — Андрей усмехнулся, но глаза его оставались холодными. — Ты приехала не спасать. Ты приехала, чтобы убедиться, что мы живем плохо. Чтобы потешить свое самолюбие. Сказать себе: «Вот, бедные родственники в грязи, а я в белом пальто в центре Вены». А мы, Жанна, не бедные.
Он подошел к окну и отдернул занавеску.
— Видишь тот дом? Там живет дядя Паша. Тот самый, который, по-твоему, пьяница. Когда я зимой заболел и слёг с температурой сорок, он ночью, в метель, на своем тракторе пробивал дорогу в райцентр, чтобы «Скорую» встретить. Он солярку жег свою, не казенную. Бесплатно. Просто так. Потому что я — сосед.
Андрей повернулся к сестре, которая стояла, открыв рот.
— А помнишь, когда мне нужна была помощь, ты мне счет за адвоката выставила? «В долг», под проценты. Родному брату.
Жанна покраснела пятнами, пошла красными пятнами по шее.
— Это Европа! Там так принято! Это порядок! Каждый платит за себя!
— А здесь, — Андрей подошел к входной двери и распахнул ее настежь, впуская вечернюю прохладу, — здесь порядок в другом. Здесь человека судят не по счету в банке и не по бренду куртки, а по тому, подаст он руку или нет, когда ты тонешь. Иди, Жанна.
— Вы пожалеете! — она схватила сумочку, губы у неё дрожали. — Вы приползете ко мне, когда у вас деньги кончатся! Вы здесь сгниете среди медведей!
Андрей молча взял ее модный чемодан на колесиках и вынес на крыльцо. Поставил аккуратно, не бросил.
— Деньги кончатся — заработаем. Руки есть, голова на месте. А вот совесть, Жанна, она не продается и в кредит не дается. Езжай. Бог тебе судья.
Она выбежала из дома, хлопнув калиткой так, что с березы посыпались листья. Мы слышали, как она визжала что-то водителю такси, как буксовали колеса на гравии. Потом шум мотора стих вдали. Деревня снова погрузилась в тишину.
Андрей вернулся к столу. Сел, взял в руки кусок черного хлеба, который я испекла сегодня утром в той самой печи. Вдохнул его запах. Глубоко, жадно, прикрыв глаза.
— Знаешь, Оль, — сказал он. — А ведь она права.
Я замерла с чайником в руке.
— В чем?
— Вонять перестало.
Он открыл глаза и улыбнулся — светло, по-настоящему.
— Уехала, и воздух чище стал. Теперь в доме только хлебом пахнет. И миром.
В дверь снова постучали. Спокойно, знакомо. На пороге стоял дядя Паша с ведром свежих карасей.
— Слышь, соседи, — прогудел он, переминаясь с ноги на ногу. — Там у вас какая-то фифа на белой машине чуть моих гусей не задавила. Орала, как резаная, пыль столбом пустила. Не к вам, случаем, приезжала?
— Ошиблась адресом, дядь Паш, — ответил Андрей, пожимая ему шершавую, как кора, руку. — Чужие здесь не ходят. Проходи, отец, у нас пироги стынут. Чай пить будем.
Мы сидели за столом, пили чай с чабрецом и мятой. Мишка показывал дяде Паше свою коллекцию красивых камней с речки, и тот серьезно кивал, рассматривая каждый камушек. Тузик дремал у печки, иногда дергая лапой во сне. За окном темнело, и над тайгой вставала огромная, яркая луна. Такой луны в Европе не бывает. Там она за фонарями и рекламой прячется, стесняется. А здесь она хозяйка, освещает путь тем, кто не боится идти.
Я смотрела на мужа, на сына, на соседа и понимала: нас не нужно спасать. Мы уже спасены. Мы наконец-то дома.
Если история тронула душу — ставьте лайк и подписывайтесь. Впереди еще много настоящего.