«Он поклялся вернуться на этот берег. Но когда Павел спустя четыре года наконец ступил на знакомую тропу, от берега не осталось ничего — лишь обугленные камни да скрипящий на ветру остов лодки. И от Лиды — лишь тишина, густая, как волжский туман, да тридцать семь писем со штемпелем «Адресат выбыл». Он думал, что пережил войну. Он не знал, что самое страшное сражение за своё прошлое только начинается».
Волгодонск встретил его запахом гари и тишиной. Не той благословенной тишиной, что приходит после долгой грозы, а густой, давящей, как вата. Тишиной вымершего места. Павел Строгов стоял на привокзальной площади, сжимая в одной руке потрёпанный вещмешок, а в другой — свёрнутый в трубку листок с последним известным адресом. Адресом, которого, как ему уже почти нестерпимо хотелось верить, больше не существовало.
Он шёл по знакомым с детства улицам, и ноги сами несли его, обходя развалины, переступая через трещины в асфальте, похожие на шрамы. Глаза искали опознавательные знаки: вот тут была булочная, от которой осталась лишь копченая кирпичная коробка да торчащая из щебня вывеска с отбитым углом. А напротив стоял двухэтажный дом с резными наличниками, где жила его тётя Мария. Теперь на его месте зияла пустошь, усыпанная битым кирпичом и одиноко торчащей печной трубой. Сердце заныло тупой, привычной уже болью. Он не плакал. Слёзы, казалось, высохли в нём ещё под Сталинградом, выгорели в огне Курской дуги. Осталась лишь эта сухая, холодная печаль, въевшаяся в кости.
Его семья — мать, отец, младшая сестрёнка Катя — не пережили бомбёжку 1942 года. Похоронку на отца он получил ещё в сорок третьем. А потом пришло письмо от соседки, скупое, полное отчаяния строк: «Пашенька, родной, осталась одна я. Маму с Катюшей придавило балкой, когда наш квартал бомбили. Отца твоего, как ты знаешь, нет. Я держусь, но тяжело…» Это письмо он зачитал до дыр, носил в нагрудном кармане гимнастёрки, пока бумага не истлела от пота и времени. Теперь не осталось и его.
Но была Лида. Лидонька, его тихая, светловолосая Лида с добрыми глазами цвета волжской воды в ясный день. Они простились здесь же, на этом самом берегу, в августе сорок первого. Он, молодой, горячий, рвался на фронт бить фашистов. Она, прижимая к груди его ладони, смотрела на него так, словно пыталась впитать в себя каждый штрих его лица, каждую родинку, изгиб бровей.
— Возвращайся, Павел, — шептала она, и её голос дрожал. — Я буду ждать. На этом самом месте. Каждый день.
— Вернусь, — клялся он, целуя её мокрые от слёз веки. — Обязательно вернусь. Ты только береги себя.
Четыре года он носил её образ в сердце, как иконку. В окопной стуже, под свист пуль, в кромешном аду наступления эта мысль согревала: там, дома, его ждут. Ждёт любовь. Ждёт жизнь.
Но дома не было. И Лиды не было.
Он пришёл по старому адресу — улица Набережная, 17. Дом уцелел чудом, но выглядел осиротевшим, с забитыми досками окнами. Стучал в соседние двери. Из полуразрушенного подъезда вышла сгорбленная старушка, узнавшая его после долгого всматривания.
— Строгов? Пашка Строгов? Живёшь?
— Живой, баба Нюра. Ищу Лиду. Лиду Иванову. Помнишь?
Старуха покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость.
— Лидка… После бомбёжки того… сорок второго… многих тогда эвакуировали. Куда — кто ж их знает. Слышала, будто с каким-то заводом на восток уезжала. В Сибирь, аль на Урал… Писем не было?
Писем. Их было тридцать семь. Тридцать семь писем, написанных в перерывах между боями, в госпиталях, на привалах. Каждое начиналось с «Здравствуй, моя родная Лидушка» и заканчивалось «Целую крепко, твой Павел». И тридцать семь раз они возвращались к нему, на фронтовую полевую почту, с безжалостным, оттиснутым штемпелем: «Адресат выбыл». Сперва он думал — ошибка. Потом — что она переехала. Потом в сердце закрался холодный, липкий страх. А потом пришла надежда: раз «выбыл», а не «умер», значит, жива. Значит, надо искать.
Он обивал пороги военкоматов, райсоветов, отделов по учёту эвакуированных. Карточки, справки, потрёпанные журналы с записями, в которых чернила расплылись от времени или слёз. Следы терялись. Кто-то вспоминал, что девушку с такой фамилией отправляли в Челябинск. Кто-то — что в Нижний Тагил. Один чиновник, уставший, как и все, после долгого дня, бросил, не глядя:
— Ивановых, братец, как собак нерезаных. И Лид — тоже. Может, твоя в Бобровке? Это на Урале. Туда много народу с нашего завода определили.
Бобровка. Лида Иванова. Это была соломинка. Последняя. Его поиски давно уже стали не логистикой, а лотереей, метанием в карту пальцем. Он купил билет до ближайшей к тому селу станции — Каменска-Уральского. Дорога заняла несколько суток в переполненном, вонючем вагоне-теплушке. Он молча смотрел в окно на проплывающие леса, поля, сожжённые деревни, и думал об одном: что скажет он ей, когда встретит? С чего начнёт? С «прости»? С «я вернулся»?
Из Каменска до Бобровки он добрался на попутной полуторке, трясясь на колдобинах проселочной дороги. Село оказалось большим, раскинувшимся по берегу неторопливой речки. Избы, некоторые новые, срубленные уже во время войны, другие — почерневшие от времени. Запах дыма, навоза, свежескошенной травы. И опять эта пронзительная, сельская тишина, нарушаемая лишь лаем собак да криком петухов.
Он нашёл дом, указанный в скудной справке райсобеса. Аккуратная изба с голубыми ставнями, палисадник с мальвами. Сердце заколотилось так, что стало трудно дышать. Он поправил гимнастёрку, смахнул пыль с сапог, глубоко вдохнул. Сейчас. Сейчас он увидит её.
Дверь открыла женщина. Невысокая, в простом ситцевом платье, с тёмными, собранными в пучок волосами. Лицо — милое, но усталое, с тонкими, нервно поджатыми губами и большими, очень светлыми серыми глазами. В них не было ни капли узнавания, лишь настороженность и вопрос.
— Вам кого? — голос у неё был тихий, немного хрипловатый.
Павел почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это была не его Лида. Совсем не его Лида. Его Лида была выше, светлее, смеялась звонко, а глаза её были тёмно-синими.
— Извините, — его собственный голос прозвучал чужим. — Я ищу Лидию Иванову. Лиду.
— Это я, — женщина кивнула, не распахивая широко дверь. — А вы кто?
Он объяснил. Сбивчиво, путаясь, назвал Волгодонск, фронт, поиски. Говорил про свою Лиду, про её родителей, про дом на Набережной. Женщина слушала, не перебивая, и с каждой его фразой её лицо становилось всё более закрытым, почти каменным.
— Это не я, — наконец, тихо, но очень чётко сказала она. — Я из-под Воронежа. Родителей моих война тоже забрала. Эвакуировалась с заводом, здесь и осталась. Вашей… вашей Лиды я не знаю. Простите.
Она сделала движение, чтобы закрыть дверь. В её глазах мелькнуло что-то болезненное, острое — может, сочувствие, а может, раздражение от того, что её покой снова потревожили призраками чужого прошлого.
— Постойте! — неожиданно для себя воскликнул Павел, в отчаянии загораживая дверь ладонью. — Может, вы слышали что-то? Может, кто-то ещё с такой фамилией в селе? Может…
В этот момент с дальнего края неба, над лесом, прокатился низкий, зловещий гул. Оба невольно подняли головы. Из-за туч, густых и свинцовых, вырвался резкий порыв ветра, закрутил пыль на дороге, пригнул мальвы в палисаднике к земле. Воздух наэлектризовало, запахло озоном и сырой землёй.
— Буря, — просто сказала женщина. И в её голосе прозвучала не тревога, а какая-то обречённая констатация. — С горной стороны идёт. Быстрая. Вам в Каменск теперь не успеть. Дорогу размоет.
Павел оглянулся. Небо почернело на глазах. Первые тяжёлые капли шлёпнулись о пыльную землю, оставив тёмные пятна. Он был в ловушке. В ловушке в чужом селе, у дома чужой женщины, носящей имя его потерянной любви. Судьба, казалось, издевалась над ним, подбрасывая жестокие и странные совпадения.
Женщина — Лида Иванова, но не его Лида — молча постояла на пороге, глядя на хлещущий с неба ливень, который за секунды превратился в сплошную стену воды. Потом вздохнула, коротко и глубоко.
— Заходите, — сказала она без особой теплоты, но и без вражды. — Промокнете до нитки. Переждёте.
***
Дверь закрылась за ним, отрезав бушующую снаружи стихию. В избе пахло тёплым деревом, печным дымом, кисловатым запахом квашеной капусты и чем-то ещё — чистотой, одиночеством. Обстановка была бедной, но аккуратной: деревянный стол, лавки, прялка в углу, на стене — вышитое полотенце с петухами и треснувшее зеркальце в деревянной раме. На полке — несколько книг и фотография: та же Лида, но лет на пять моложе, рядом с немолодыми, суровыми на вид крестьянами. Родители, понял Павел.
— Садитесь, — сказала хозяйка, не глядя на него. Она подошла к печи, помешала что-то в чугунке, стоявшем в углублении. Движения её были экономными, привычными. — Чай будет скоро. Я Лидия Семёновна.
— Павел. Павел Николаевич, — отозвался он, сняв промокшую гимнастёрку и осторожно повесив её на спинку стула у печки. Он чувствовал себя неловко, чужим, вторгшимся в чужое пространство.
Дождь барабанил по крыше, по ставням, заливая окна сплошными потоками воды. В избе стоял полумрак, нарушаемый лишь светом от небольшой жестяной лампы на столе. Гроза заглушала все звуки, создавая ощущение изоляции, словно они вдвоём остались в этом маленьком мире, отрезанном от всего остального.
— Вы долго искали? Свою… — она не договорила, ставя на стол два простых глиняных кружка и чугунок с кипятком. Из небольшого мешочка она бережно, щепоткой, насыпала заварку в маленький заварочный чайник. Чай пах слабо, травой. Суррогат.
— Четыре года писал. А искать вот… месяц как начал, — сказал Павел, садясь за стол. Он чувствовал, как усталость наваливается на него всей тяжестью пройденных километров и душевной измотанности. — Писем не было? Ни одного? От неё или… о ней?
Лидия Семёновна села напротив, обхватив свою кружку руками, будто пытаясь согреться. Её лицо в полутьме казалось ещё более бледным, почти прозрачным.
— Нет. Я здесь одна. Почти ни с кем не общаюсь. Работаю в колхозе, на ферме. Приехала с эшелоном в сорок втором, поселили здесь, в этой избе. Хозяйка — старушка одна — весной умерла. Теперь я здесь. — Она говорила монотонно, словно заученный урок. Но в её тихом голосе звучала такая бездонная, привычная тоска, что Павлу стало не по себе.
Он молча пил горячий, почти безвкусный чай. Молчание затягивалось, но оно не было тягостным. Их объединяло общее горе, общая потеря. Война уравняла всех в утратах.
— А вы? — вдруг спросила она, подняв на него свои светлые глаза. — Родители?
— Погибли. Бомбёжка, — коротко бросил он.
— Жена? Дети?
— Не успел. Был только… Она. Лида.
Он рассказал. Кратко, скупясь на слова, о прощании на берегу, о вёрткой, живой девчонке с косичками, которая смеялась так заразительно, что хотелось смеяться вместе с ней. Рассказал, как она собиралась в мединститут, как любила Волгу и грезила стать корабельным врачом. Чем больше он говорил, тем яснее понимал, что говорит не этой тихой, замкнутой Лидии Семёновне, а самому себе. Боится забыть детали. Боится, что образ сотрётся, как стиралась с полевой карты надпись «Адресат выбыл».
Она слушала, не перебивая. Когда он замолчал, в избе было слышно только завывание ветра и мерный стук дождя.
— Она, наверное, была счастливой, — тихо произнесла Лидия. Не «вы были счастливы», а именно «она была счастливой». Как будто говорила о чём-то безвозвратно утраченном, о качестве, которым сама никогда не обладала. — У меня не так было. Меня родители выдали замуж в семнадцать. За тракториста из соседнего села. Он был старше, пил. В сорок первом его забрали на фронт. В сорок втором пришла похоронка. А потом бомбили нашу деревню, родители погибли… Мне казалось, что Бог меня наказал за что-то. За то, что не любила мужа? Не знаю. Эвакуация была как избавление. Здесь хоть тихо.
Она говорила это ровно, без надрыва, но Павел вдруг увидел то, что скрывалось за этой сдержанностью: глубокую, незаживающую рану, постоянный страх, желание спрятаться от мира, который приносит только боль. Его собственная боль, острая и жгучая, вдруг показалась ему иной — более чистой, может быть. Он потерял любовь, свет, будущее. Она, кажется, никогда их и не имела.
— Простите, — вдруг сказал он, сам не зная, за что просит прощения. За то, что ворвался в её уединение? За то, что его горе оказалось другим, не таким, как её? За то, что он всё ещё надеялся, а она, похоже, уже давно перестала?
Она отрицательно покачала головой.
— Не надо. Все мы… израненные. Война всех скосила. Одних — в землю. Других — вот так, наполовину, чтобы жили, но не чувствовали.
Она встала, подошла к небольшому сундуку у кровати, открыла его. Достала оттуда сложенный вдвое лист бумаги и протянула Павлу.
— Вот. Это всё, что у меня есть от прошлой жизни.
Это было свидетельство об эвакуации. На пожелтевшей бумаге значилось: «Иванова Лидия Семёновна, 1924 г.р., уроженка с. Дуброво Воронежской обл., эвакуирована в составе рабочего эшелона № 747 на завод № 413, направлена в колхоз «Красный Урал» (с. Бобровка) для работы». Никаких других имён, никаких связей.
Павел машинально взглянул на дату рождения. Его Лида была на год младше. Разные отчества. Разные места. Совпадение имени и фамилии оказалось просто жестокой игрой случая. Он вернул листок.
— Спасибо, — пробормотал он.
Лидия убрала бумагу обратно в сундук, как самую ценную реликвию, и закрыла крышку.
— Буря, похоже, надолго, — сказала она, глядя в окно, где по-прежнему лило как из ведра. — В соседней горнице постелю. Там печка есть, протоплю. Ночь переберётесь, утром видно будет.
Она начала хлопотать, доставая из того же сундука простыню и одеяло. Павел смотрел на её тонкую, ссутулившуюся спину, на острые лопатки, проступающие сквозь ситцевое платье. Ему вдруг до боли захотелось сказать что-то хорошее, тёплое, но слова застревали в горле. Какие могут быть слова у человека, у которого внутри — пустота, а впереди — только туман?
Когда она ушла в сени, чтобы принести дров для соседней печки, Павел остался один. Он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Во тьме, разрываемой вспышками молний, угадывались очертания сарая, забора, мокрых ветвей яблони. Где-то там была его Лида. Живая или мёртвая? Изменившаяся или всё та же? Встретит ли она его с распростёртыми объятиями или отвернётся? А что, если она, как и эта женщина, просто хочет забыть всё, что было до войны? Что, если его возвращение станет для неё не радостью, а новой травмой?
За спиной послышались шаги. Он обернулся. Лидия стояла с охапкой дров.
— Горница готова. Идите, отдохните, — сказала она. И после небольшой паузы добавила, глядя куда-то мимо него: — Нашли вы свою Лиду или нет… берегите ту память о ней, что у вас есть. Иногда это всё, что у человека остаётся. И это тоже… жизнь.
Она не стала ждать ответа, повернулась и вышла. Павел остался стоять посреди чужой избы, под шум бесконечного дождя, с новым, неожиданным и тяжким чувством. Он пришёл сюда за надеждой, а нашёл лишь отражение собственного одиночества в глазах другой несчастливой женщины. И это отражение было невыносимо правдивым.
***
Горница оказалась маленькой, с одним заледенелым окошком, занавешенным поношенной ситцевой занавеской. Лидия постелила на деревянную кровать поверх сена, набитого в мешковину, простыню и тяжёлое, пахнущее полынью и сыростью одеяло. Печка в углу уже тлела, отдавая скупое тепло. Павел сел на край кровати, услышав, как хрустнет сено под его весом. Усталость валила с ног, но сон не шёл. За стеной, в основной избе, были слышны тихие шаги — Лидия готовилась ко сну.
Он разделся до нижнего белья, повесил мокрые галифе на табурет поближе к печи, потушил жестяную лампу. В темноте, нарушаемой лишь багровым отсветом тлеющих углей из печной дверцы, его мысли метались, как пойманные птицы. Образ его Лиды — смеющейся, с ветерком в волосах — настойчиво пытался вступить в диалог с новым, только что увиденным образом: тихой, печальной, с потухшим взглядом. Они были настолько разными, что само совпадение имён казалось кощунственным. А что, если его Лида тоже стала такой? Что если война, голод, страх выжгли в ней ту самую искру, которую он так любил? Мысль была настолько невыносимой, что он с силой потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть её.
За стеной стихли шаги. Потом послышался лёгкий скрип кровати. Потом — тишина, наполненная лишь шумом дождя, который наконец-то начал стихать, превратившись в размеренное, убаюкивающее постукивание по жестяному сливу. Но эта тишина была обманчивой. Павел чувствовал на расстоянии присутствие другого человека, другого одинокого сердца, бьющегося в такт этой осенней ночи. Эта мысль была одновременно и утешительной, и мучительной.
Он не знал, сколько прошло времени — час, два. Сон бежал от него. Встал, нащупал в темноте вещмешок, достал пачку «Беломора» и коробок спичек. Осторожно, чтобы не скрипнуть дверью, вышел в сени. Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Он присел на ступеньку у открытой двери на крыльцо. Дождь почти прекратился, небо начало проясняться, и между разорванными тучами проглянула одинокая, холодная звезда. Он закурил. Горький, знакомый дым немного успокоил нервы.
Вдруг он услышал за своей спиной лёгкий шорох. Обернулся. В дверном проёме, затянутом темнотой сеней, стояла Лидия. Она была в длинной ночной рубахе, накинув на плечи тот же ситцевый платок. В слабом свете от звезды её лицо казалось вырезанным из бледного мрамора.
— Не спится? — тихо спросила она.
— Да, — так же тихо ответил Павел. — Не помешал?
Она молча покачала головой и, после минутного колебания, присела на другую ступеньку, на почтительном расстоянии. Он протянул ей пачку. Она снова отрицательно мотнула головой.
— Не курю.
Помолчали. Тишина между ними была живой, пульсирующей.
— А вам не страшно? — неожиданно спросил Павел, глядя в тёмный, дышащий сыростью огород. — Жить одной, в чужом селе?
Он тут же пожалел о своём вопросе. Он прозвучал как проявление нежной заботы, а это была территория, куда им обоим входить было опасно.
Лидия не ответила сразу. Она обняла себя за плечи, будто ей стало холодно.
— Сначала — до ужаса, — сказала она наконец, и её голос прозвучал в темноте как признание. — Каждый скрип, каждый шорох за окном… кажется, что это война снова идёт. Потом привыкаешь. Страх становится таким же обычным, как голод или усталость. Он просто… живёт в тебе. А потом понимаешь, что бояться уже нечего. Всё самое страшное уже случилось. Остальное уже не имеет значения.
Павел сжал зубами бычок. Её слова были точным описанием того, что он и сам чувствовал. Тот же внутренний холод, та же эмоциональная опустошённость, когда сильные чувства остались там, на войне, а здесь, в мирной жизни, ты ходишь как призрак.
— А надежда? — спросил он, почти шёпотом. — Она тоже умирает?
Лидия взглянула на него. Её светлые глаза в полумраке казались огромными.
— Надежда на что? На то, что всё вернётся как было? Не вернётся, Павел Николаевич. Река не течёт вспять. Надежда на будущее? Какое будущее? Колхоз, ферма, эта изба… старость в одиночестве? Это не будущее. Это существование. Надежда — это роскошь. Она нужна тому, у кого есть что терять или что обрести. У меня… — она запнулась, — у меня ничего нет.
«И у меня тоже», — хотелось сказать Павлу. Но это было бы ложью. У него была надежда. Хрупкая, почти истончившаяся, но она была. И именно она не давала ему опустить руки. Услышать, что кто-то уже опустил, было больно и страшно.
— Простите, — снова сказал он.
— Хватит уже извиняться, — в её голосе впервые прозвучала лёгкая, усталая укоризна. — Вы ни в чём не виноваты. Передо мной — точно.
Они снова замолчали. Где-то вдалеке прокричала неугомонная птица. Воздух был ледяным и чистым.
— Завтра утром первая подвода в Каменск будет от колхозной конторы, — сказала Лидия, вставая. Её фигура вырисовывалась тёмным силуэтом на фоне чуть светлеющего неба. — В шесть часов. Я скажу, чтобы вас подождали.
— Спасибо, — сказал Павел. И, уже не сдерживаясь, добавил: — Спасибо за… за ночлег. И за разговор.
Она вроде бы кивнула в темноте.
— Спите. Утро вечера мудренее.
Она повернулась и бесшумно растворилась во тьме сеней. Павел докурил, раздавил окурок о мокрую ступеньку. На душе было странно: пусто, но не так остро, как раньше. Будто горе, поделённое на двоих, стало чуть легче. И в этой пустоте зрело новое, тревожное чувство — что, покидая этот дом и эту тихую, несчастную женщину, он совершит ошибку. Но какую? Он не знал.
Вернувшись в горницу, он наконец согрелся под одеялом и почти сразу провалился в тяжёлый сон, где берег Волги смешивался с уральскими холмами, а два разных женских лица пытались слиться в одно, но не могли.
***
Утро было холодным и туманным. Когда Павел вышел из горницы, в избе уже пахло горячей картошкой и травяным чаем. Лидия стояла у печи. Она была одета в ту же скромную ситцевую юбку и кофту, волосы аккуратно заплетены в тугую косу. На лице — привычная маска спокойствия, но под глазами легли тёмные, почти фиолетовые тени, выдававшие бессонную ночь.
— Садитесь завтракать, — сказала она, не глядя на него, ставя на стол миску с отварной картошкой и кусок чёрного хлеба. — Подвода через полчаса будет. Я сходила, предупредила Фёдора-возчика.
Они ели молча. Звук ложек о глиняные миски, тихое чавканье, мерное потрескивание поленьев в печи. Эта тишина была уже иной — не тягостной, как вчера, а какой-то насыщенной, значимой. Каждое движение, каждый взгляд (они избегали смотреть друг другу в глаза) казались наполненными невысказанными словами.
Павел чувствовал странную скованность. Ему хотелось сказать что-то важное, поблагодарить не просто за хлеб и кров, а за ту странную, болезненную близость, что возникла между ними за ночь. Но слова застревали в горле. Всё, что приходило на ум, казалось либо слишком пафосным, либо слишком личным. Он понимал, что переступил какую-то невидимую границу в её одиноком мире, и теперь оба не знали, как себя вести.
— Картошка хорошая, — наконец выдавил он, чувствуя нелепость этой фразы.
— Своя, с огорода, — кивнула Лидия. — Здесь земля тяжёлая, глинистая, но родит.
Ещё одно молчание. Павел доел, отставил миску.
— Может, вам помочь чем? Дров наколоть, воду принести? Перед дорогой успею.
Она на секунду подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на испуг.
— Нет. Не надо. Всё у меня есть. Не беспокойтесь.
Он понял. Её мир был маленьким, обжитым, предсказуемым. Его помощь, его вторжение — даже с благими намерениями — нарушило бы хрупкий баланс, заставило бы её чувствовать себя должной. Или, что ещё страшнее, позволило бы привыкнуть к присутствию другого человека. А привыкать, чтобы потом снова остаться одной, — это было для неё непозволительной роскошью и новой болью.
Он собрал свои нехитрые пожитки, натянул уже просохшую, но холодную на ощупь гимнастёрку. У двери остановился.
— Лидия Семёновна… спасибо. За всё.
Она стояла у стола, вытирая тряпкой уже чистую поверхность. Кивнула, не оборачиваясь.
— Счастливо вам… найти то, что ищете.
Её слова прозвучали как прощальное благословение и как приговор одновременно. «То, что ищете». Не «её», не «Лиду», а что-то абстрактное. Будто она уже знала или чувствовала, что он ищет не конкретную женщину, а призрака прошлого, утраченный смысл, берег, на который можно выброситься после долгого плавания по кровавому морю.
На крыльце его ждал Фёдор — пожилой, сгорбленный мужик с умными, усталыми глазами, сидевший на телеге, запряжённой чалой лошадкой. Павел бросил вещмешок в телегу, сел рядом. Возчик цокнул, лошадь тронулась.
Павел обернулся. Лидия стояла в открытой двери, тёмным силуэтом вырисовываясь на фоне тусклого света избы. Она не махала рукой, просто стояла. Прямая, неподвижная, как одинокий страж на пороге своего разрушенного царства. Потом дверь медленно, беззвучно закрылась.
— Новенькая у нас, — хрипло проговорил Фёдор, раскуривая самокрутку. — Тихая, работящая. Беда-то какая… Вся в себе. А ты, выходит, не её искал?
— Не её, — коротко ответил Павел, чувствуя, как в груди чтото сжимается.
— Эх… Именины сердца, — философски вздохнул возчик. — Одно имя, а люди-то разные. Как реки — все Волги, да не все великие. Твоя-то где может быть?
— Не знаю. Говорили, может, в Челябинске, может, в Нижнем Тагиле. Буду искать.
— Ищи, солдат. Пока ищешь — живёшь. Найдёшь — посмотрим, что за жизнь начнётся.
Телега выехала на просёлок. Туман стелился по низинам, цеплялся за пожухлую траву. Бобровка осталась позади — скоплением тёмных крыш, дымков из труб, петушиными криками, которые теперь доносились приглушённо. Павел смотрел назад, пока изба с голубыми ставнями не скрылась из виду за поворотом.
Внезапно его охватило острое, почти физическое чувство потери. Он покидал не просто случайное пристанище. Он покидал место, где его боль, его одиночество были поняты без слов. Место, где он на миг перестал быть искателем призраков, а стал просто усталым человеком, которому дали поесть и дали выспаться. И женщина, оставшаяся там, была такой же раненой душой, как и он. Возможно, даже более раненой, потому что она уже перестала искать.
Мысль о том, чтобы вернуться, промелькнула и погасла. Вернуться зачем? Чтобы нарушить её покой ещё больше? Чтобы зацепиться за живое существо из отчаяния? Нет. У него был путь. Пусть ведущий в никуда, но путь. А у неё был её дом, её тихая, размеренная боль. Их дороги разошлись.
«Берегите ту память о ней, что у вас есть», — вспомнились её слова.
Он сжал кулаки. Да, он будет беречь. И будет искать. Потому что остановиться теперь — значило предать и ту, прежнюю Лиду, и себя самого, и даже эту, другую Лидию, которая, кажется, в него поверила. Верила, что где-то ещё возможна надежда.
Телега подпрыгивала на ухабах. Холодный утренний воздух обжигал лёгкие. Павел повернулся лицом к дороге, ведущей на станцию, в большую, незнакомую жизнь, полную вопросов без ответов. А где-то за спиной, в избе с голубыми ставнями, женщина по имени Лидия, вытирая со стола несуществующие крошки, на секунду прижала ладонь к животу, и в её глазах, сухих и печальных, мелькнула тень какого-то невыразимого, запретного чувства — тревоги, сожаления или чего-то ещё, в чём она боялась себе признаться даже в тишине собственного сердца.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: