Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в ярко-оранжевый цвет. По полю, вдоль которого ехал Евграф, вилась белой змейкой позёмка, в нескольких метрах стоял лес — тёмной, неприступной стеной. Евграф крепко держал вожжи, подгоняя лошадь. Мысли о Нюрке и её сватовстве никак не выходили из головы. «Маня, — усмехнулся он про себя, — небось, такая же бойкая, как Нюрка. Нет, уж, хватит с меня, отженихался, прошло время». Он вспомнил свою Лизавету, её тихий голос, ласковые руки, с ней было легко и спокойно. Когда он доехал до середины леса, последние лучи солнца уже скрылись за верхушками деревьев. Сразу стало темнее, и как-то тревожно. Вдруг где-то вдалеке завыл волк. Евграф вздрогнул и покрепче сжал вожжи, прислушиваясь к каждому шороху. Вой повторился, ближе. Лошадь занервничала, фыркнула и пошла намётом. Евграф почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что волки редко нападают на человека, но в голодные времена, да ещё и в сумерках… Он достал из-под соломы старенький охотничий нож и засунул в голенище валенка. Сердце колотилось всё сильнее. Вой прозвучал совсем рядом, казалось, что зверь крадется параллельно дороге, в самой чаще леса. Евграф попытался успокоить лошадь, приговаривая: «Тихо, тихо, милая, сейчас проедем». Кобыла прядала ушами и косила своим лиловым глазом в сторону тёмных деревьев, она чувствовала опасность. Неожиданно откуда-то сбоку послышался собачий лай, и на дорогу выбежал большой лохматый пёс. Он был огромный. Евграф и не видел никогда таких. Свалявшаяся шерсть стояла на нём дыбом. Пёс, не обращая внимания на лошадь, подбежал к саням и, подняв голову, громко гавкнул, словно призывая Евграфа следовать за ним. Мироныч, опешивший от неожиданности, на мгновение забыл о волках. «Что за чудо?» — подумал он. Лошадь, увидев пса, немного успокоилась, но всё ещё нервно перебирала ногами. Пёс снова гавкнул и побежал вперёд, оглядываясь, словно проверяя, едут ли за ним сани. «Ну, что ж, будь что будет», — решил Евграф и ослабив вожжи, позволил лошади следовать за псом. Тот вёл их не по основной дороге, а свернул чуть в лево по едва приметной в снегу тропинке. Евграф напрягся, но что-то в поведении собаки внушало доверие. Вой волков теперь слышался где-то позади, отдаляясь от них всё больше в лесную чащу. Вскоре лес закончился, осталось только пересечь кусок поля, и появятся первые дома Иловки. «Господи милостивый, — перекрестился Евграф, — никак своими молитвами старуха моя меня с того света уберегла. Послала этого пса». Он подозвал к себе собаку, она подошла и остановилась совсем рядом с ним. Евграф протянул руку, чтобы погладить, но пёс внезапно отскочил и, как бы извиняясь, вильнул хвостом. Затем он снова побежал вперед, к видневшимся вдали огонькам деревни. Лошадь, будто почувствовав приближение дома, прибавила шаг. Вскоре они выехали на околицу Иловки. Подъехав к своему дому, Мироныч остановил сани. На крыльцо вышел Иван, кутаясь в старенькую шубейку.
— Деда, ты чего так долго, мы уже переживать с девками стали, — проговорил он.
— Ванька, погоди, дай отдышаться, — откликнулся Евграф, слезая с саней.
Он обернулся, чтобы поблагодарить своего спасителя, но пса нигде не было. Как сквозь землю провалился. «Чудеса», — только и промолвил он. Войдя в избу, Евграф первым делом перекрестился на икону в углу, затем, скинув шапку и полушубок, присел на лавку рядом с печкой.
— Ох, Ванька, ну и страху я натерпелся. Думал, волки загрызут, да пес какой-то неведомый спас. Как появился, так и исчез, — проговорил он, прижимая озябшие ладони к тёплым бокам печки.
— Какой пёс деда? — подбежали к нему с вопросами Катя с Натахой.
— Не знаю девки, появился из леса, проводил меня до дома, и исчез, словно и не было.
— Дедушка, а ты чего допоздна оставался в Ольговке? — спросил Иван, — ведь сам говорил, что в Писаревой Пасеке волки завелись, по ночам вой в той стороне слышен.
— Да всё Нюрка, — прокряхтел Евграф, — задержала меня своими байками.
— Какими байками деда? — спросила Натаха.
— Да так, ерунду всякую болтала, а я уши развесил и слухал. Вот из-за этих бабских россказней чуть к волкам в лапы не угодил.
— Дедушка, а мы сами картошки в печке с молоком натомили, давай ужинать. Мы тебя ждём, за стол не садимся.
— Да вы ж мои золотые, — Евграф погладил двойняшек по русым головкам, — собирайте на стол.
После ужина, когда стол был прибран, а посуда помыта, Иван подсел к деду:
— Расскажи, дедушка, как оно там в лесу-то было? Что за пёс такой явился?
Евграф отхлебнул горячего чая из блюдца, помолчал немного, будто собираясь с мыслями.
— Да что рассказывать, Ванька, страшно было. Вой волчий близко-близко, кобыла аж вздрагивала. А тут вдруг – пёс! Огромный, лохматый, откуда ни возьмись. Как будто ждал меня там, — Евграф вздохнул, глядя на мерцающий огонек лампы, — повёл он меня не по дороге, а чуть стороной. Волки, будто испугавшись его, отстали. Прямо поверить не могу, что такое со мной приключилось. Хотел я пса этого в знак благодарности погладить, а он – раз, и пропал. Был, и нету.
Иван слушал деда, не перебивая. Катя с Натахой, притихшие, сидели рядом, тесно прижавшись друг к другу.
— Может, то не пёс вовсе был, а дух лесной, — прошептала Натаха, — леший тебя от волков спас.
Евграф усмехнулся:
— Не знаю, девки. Может, леший. А может, и ангел-хранитель мой. Видно, рано мне ещё на тот свет.
Он потрепал Натаху по щеке, и зевнув, поднялся с лавки.
— Давайте спать укладываться, тебе, Ванька, завтра в школу. Да и я хотел утром пораньше в Юрину ярушку сходить, петли на зайцев проверить. Если попадётся косой, тогда зайчатинкой вас побалую.
Иван кивнул, собирая в сумку учебники для завтрашних занятий. Катя с Натахой побежали стелить свою постель. В избе воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в печи. Евграф улёгся на свою кровать в боковушке, укрылся одеялом и прикрыл веки. Но сон долго не приходил. Перед глазами снова и снова возникала картина ночного леса, зловещий вой волков и огромный лохматый пёс, выбежавший на дорогу неизвестно откуда.
Утром, ещё до рассвета, Евграф встал, затопил печь, приготовил завтрак и пошёл будить внука.
— Ваня, Ванятка, вставай, родимый, в школу пора.
Мальчишка подскочил с кровати и, поёживаясь от прохлады (изба за ночь выстыла), побежал к умывальнику. Завтрак прошёл в молчании, каждый был погружён в свои мысли. Евграф думал о вчерашнем происшествии, Иван – о предстоящих уроках. Лишь Катя с Натахой, как две неразлучные птички, тихо пересмеивались, отпивая друг у друга из кружки молоко. После завтрака Иван, подхватив холщовую сумку с учебниками, отправился в школу. Евграф, проводив его до калитки, вернулся в дом.
— Я сейчас скотину управлю и в ярушку схожу, — сказал он близняшкам, — а вы полы в избе подметите, и Тарасика покормите. А то он околел в амбаре за ночь, пока там на мышей охотился.
В хлеву его ждала корова Пеструха, весело замычавшая при виде хозяина. Он насыпал ей в кормушку душистого сена, налил в ведро тёплого пойла. Коза Зинка, которая на днях должна была окотиться, даже вставать не захотела, жевала сено лёжа. Потом выпустил из курятника пеструшек и снова пошёл в дом. Там взял старенькое ружьё, мешок для зайца и вышел со двора за ворота. На улице было морозно и тихо. Снег, выпавший за ночь, искрился под лучами восходящего солнца. Он неспеша двинулся в сторону небольшого перелеска, Юриной ярушки, который начинался прямо за оврагом на краю Иловки. Шёл он не спеша, наслаждаясь тишиной и свежим морозным воздухом. Вскоре Евграф добрался до леска. Осмотрев поставленные петли, он с радостью обнаружил в одной из них крупного зайца-беляка. «Ну, вот и зайчатинка к столу», — пробормотал он, довольный удачей. Сняв зайца с петли, Евграф спрятал его в мешок и направился домой. День прошёл в обычных хлопотах, а вечером, выйдя за ворота покурить, увидел соседа, Петра Ковалёва.
— Здорова, Евграф, — окликнул его Пётр.
— И тебе не хворать, — ответил Мироныч, закуривая самокрутку.
— Говорят, тебя вчера чуть волки не задрали, — спросил Ковалёв.
— Было дело, — крякнул Евграф, — а ты откуда знаешь?
— Так Ванька твой Сашке моему рассказал.
— А, вон оно что, — протянул Евграф, затягиваясь дымом. — Ну да, чуть не съели, окаянные. Спасибо, пёс выручил.
— Какой пёс? — удивился Пётр.
— Огромный такой, лохматый. Как появился, так и исчез. Словно привиделся.
Пётр почесал затылок, глядя на Евграфа с сомнением.
— Какой пёс, Евграф? Никто в деревне не видел никакого пса. Да и не держат у нас таких собак, чтобы по лесу шатались.
Мироныч пожал плечами.
— Знаю, что говорю. Пёс был, большой, лохматый. Если б не он, не стоял бы я сейчас с тобой, не разговаривал.
Ковалёв помрачнел.
— Странное дело, Евграф. Может и правда, леший какой помог. В наших краях всякое бывает.
— Может быть, — Евграф затушил самокрутку, — только надо к председателю идти. Пускай мужиков собирает. Облаву устраивать нужно. Не дело, чтоб волки рядом с деревней ошивались. Того и гляди, скотину перережут. Холода вон какие стоят, жрать им в лесу особо нечего. И у людей порешат, и колхозной достанется.
— Это ты правильно говоришь, Евграф, — согласился Петр. — Надо что-то делать. Я и сам уже опасаюсь за живность свою. Ладно, пойду я. Завтра утром к председателю вместе пойдём, поговорим насчёт облавы.
На том и разошлись. Евграф еще долго стоял у ворот, глядя на темнеющее небо. Мысли о вчерашнем происшествии не давали ему покоя. Пёс, словно призрак, возникший из ниоткуда и исчезнувший в никуда. Он никак не мог понять, что это было – реальность или всё ему привиделось от страха.