Апрель выдался дождливым — земля раскисла, тропинки превратились в бурные ручьи, а небо висело низко, будто придавливало деревню к земле. Настя, вернувшись с очередного обхода, стряхнула капли с плаща и замерла у калитки: на крыльце сидел человек.
Сначала она не узнала его — мокрый, с небритым лицом, в потрёпанном пиджаке. Но когда он поднял глаза, сердце ёкнуло:
— Артём?..
Он приехал без предупреждения — просто появился, как призрак из прошлого. Два года назад они расстались резко, болезненно: Настя застала его с другой. Он клялся, что это ошибка, что любит только её, но она собрала вещи и уехала — сначала в город, потом сюда, в деревню.
— Я… я не знал, куда ещё пойти, — пробормотал он, поднимаясь. — Всё рухнуло. Фирма обанкротилась, квартира ушла за долги…
Настя молчала. В голове крутились обрывки воспоминаний: его смех, тёплые руки, обещания. И — другое: запах чужих духов на его рубашке, дрожащие пальцы, сжимающие телефон с доказательствами.
— Ты голоден? — спросила она наконец.
Он кивнул, не глядя ей в глаза.
В доме пахло сушёными травами и печным теплом. Настя поставила перед ним тарелку с супом, чашку чая. Он ел жадно, почти не жуя, и от этого зрелища ей стало не по себе.
— Почему ты приехал сюда? — тихо спросила она. — Мы не виделись два года.
— Потому что больше некуда, — он поставил ложку. — Ты единственная, кто… кто не стал бы сразу гнать.
Настя сжала пальцы под столом. Внутри боролись два чувства: отвращение к его слабости, к этому жалкому виду, и — странная, глухая жалость. Он был совсем не похож на того самоуверенного бизнесмена, который когда‑то смеялся над её мечтой работать в сельской больнице.
— Ты мог бы позвонить, — сказала она. — Предупредить.
— А ты бы ответила? — он поднял взгляд. — Я думал… может, ты всё ещё…
— Нет, — перебила она твёрдо. — Этого «всё ещё» давно нет.
На следующий день он исчез.
Настя обнаружила это утром — постель на диване была смята, но пуста. Она обошла деревню, спрашивала у соседей, но никто его не видел. Только к вечеру, когда уже стемнело, её нашла Марина:
— Насть, он там… у старого склада. С местными пьёт.
Настя пошла, не раздумывая. Внутри всё кипело: злость, разочарование, даже страх.
У полуразрушенного склада горела костёр, вокруг сидели трое — местные выпивохи, которых она знала только по фамилиям. И среди них — Артём, с бутылкой в руке, с пустым взглядом.
— Вставай, — сказала она резко. — Пойдём.
Он посмотрел на неё, усмехнулся:
— А что, доктор, спасаешь заблудших?
— Нет. — Она схватила его за рукав. — Я спасаю себя от необходимости потом вытаскивать тебя из какой‑нибудь беды.
Дома он рухнул на стул, уронил голову на руки.
— Прости, — прошептал. — Я не хотел… просто всё навалилось.
Настя молча наливала воду в стакан. Руки дрожали, но голос она держала ровным:
— Ты не имеешь права приходить сюда и разрушать то, что я построила. Эту жизнь. Эти отношения. Всё.
— Я знаю, — он сжал стакан. — Но мне некуда идти.
Она замерла. В этом признании было столько безысходности, что злость вдруг растаяла, оставив лишь тяжёлую усталость.
— Останешься на ночь, — сказала она наконец. — Но завтра ты уедешь. Или найдёшь работу. Или… что‑то ещё. Но не здесь.
Он поднял глаза:
— Почему?
— Потому что я больше не та девушка, которая будет ждать тебя с надеждой. И не та, которая поверит в «на этот раз всё по‑настоящему».
Ночью она не спала. Сидела у окна, слушала, как дождь стучит по крыше, и думала о том, как странно устроена жизнь: человек, который когда‑то разбил её сердце, теперь сидит в её доме, беспомощный и жалкий, а она… она не может его выгнать.
«Это не любовь, — повторяла она себе. — Это не прощение. Это просто человечность».
Утром Артём ушёл. Не сказал «прощай», не обещал исправиться. Просто исчез за поворотом, растворившись в серой пелене дождя.
А Настя осталась.
Она открыла окно, вдохнула свежий воздух — влажный, но чистый, как после грозы. Где‑то вдали лаяла собака, а из дома Анны Фёдоровны доносился запах печёных пирогов.
Всё было на своих местах.
И это — её место.
Начало истории здесь.
История девушки, поехавшей покорять столицу здесь.