В маленьком городке, где каждая улица знакома до последнего куста, а соседи знают друг друга лучше, чем собственные дети, для Лены Смирновой прозвенел последний школьный звонок.
Зал был украшен шарами и плакатами с надписью «Выпуск‑2025». Звучала музыка — не профессиональный оркестр, а школьный ансамбль: три гитары, синтезатор и ударная установка, которую давно пора было менять. Родители вытирали слёзы, учителя с гордостью оглядывали своих повзрослевших учеников. Лена стояла в первом ряду — высокая, тоненькая, с длинными русыми волосами, заплетёнными в тугую косу. В руках она держала букет белых лилий — от мамы.
В этот день всё казалось особенным: даже воздух пах иначе — смесью свежескошенной травы из школьного двора, духов учительницы по литературе и жареных пирожков из столовой. У дверей кто‑то уже поставил большой термос с чаем, а на подоконнике лежали стопки бумажных стаканчиков — традиция, которую не нарушали десятилетиями.
— Ты у нас артистка, — шепнула мама, обнимая её после церемонии. Её пальцы слегка дрожали, а в глазах стояли слёзы. — Теперь только вперёд.
«Вперёд» для Лены означало одно: Москва.
Ещё в пятом классе, когда школьный драмкружок ставил «Снежную королеву», Лена впервые вышла на сцену. Она играла маленькую разбойницу — всего три реплики, но этого хватило. В тот вечер, глядя на аплодисменты и сияющие глаза зрителей, она поняла: больше всего на свете хочет быть актрисой.
С тех пор она не пропускала ни одной постановки. Играла во всех школьных спектаклях — от безымянной служанки в «Горе от ума» до главной роли в местной адаптации «Ромео и Джульетты». Записывалась на городские конкурсы чтецов, где неизменно занимала призовые места. Смотрела фильмы и сериалы, останавливала кадры, чтобы изучить мимику любимых актрис, записывала в блокнот их приёмы:
«Как играет Мерил Стрип в „Дьявол носит Prada“:
1) пауза перед ответом;
2) взгляд вниз, потом вверх;
3) улыбка через секунду».
В тумбочке у неё хранилась целая папка: вырезки из местной газеты с рецензиями на школьные спектакли («Лена Смирнова блестяще справилась с ролью…»), билет на премьеру «Грозы» (её первый поход в настоящий драмтеатр), фотографии — не только свои, но и вырезанные из журналов, с пометками: «поза», «взгляд», «жесты».
Теперь эта папка лежала в чемодане — вместе с двумя платьями, парой туфель, блокнотом с монологами и мамиными пирожками на дорогу. Чемодан был старый, с потёртыми углами, но крепкий — отец когда‑то привёз его из командировки. Лена проверила замок, потрогала каждый предмет, словно убеждаясь: всё на месте, всё готово к новому этапу.
— Ты уверена? — Отец хмуро смотрел, как она застёгивает чемодан. Его пальцы провели по потрёпанному кожаному углу, будто вспоминая, сколько дорог тот уже преодолел. — В Москве этих актрис — как воробьёв на ветке. А ты… ты даже в театральный не поступала ещё.
— Поступлю, — твёрдо сказала Лена. — Я уже выучила монолог из «Чайки».
— Из «Чайки»? — Он усмехнулся, но в глазах не было насмешки. — Ну‑ну. Только смотри, чтоб эта чайка тебя не склевала.
Мама молча гладила её по плечу. В глазах — тревога, но и гордость. Она всегда говорила: «У тебя голос, как у мамы в молодости», хотя сама бросила музыкальную школу после рождения Лены. Теперь она молчала, но Лена знала: внутри у неё идёт борьба.
— Если что — возвращайся, — повторила она наконец. — Мы всегда тебя ждём.
Лена кивнула, но подумала: «А если не получится? Стану ли я снова „нашей Леночкой“ или превращусь в „ту, что не выдержала“?»
В кармане пальто лежал маленький камешек из родного города — гладкий, с прожилками, который она нашла у реки в детстве. «Если станет тяжело, — говорила мама, — потрогай его. Он напомнит, откуда ты». Лена сжала камешек в ладони, прежде чем выйти из дома.
Поезд уходил в 21:17. Лена сидела у окна, прижав к груди папку с фотографиями. За стеклом медленно проплывали знакомые дома, школа, парк, где она впервые поцеловалась с одноклассником. Всё это теперь оставалось позади — как кадры старого фильма, которые нельзя перемотать назад.
Рядом болтала женщина с корзиной яиц:
— В Москву, дочка? На учёбу?
— Да, — кивнула Лена. — В театральный.
— Ой, актриса, значит? — Женщина улыбнулась, и в её улыбке было что‑то тёплое, почти материнское. — Ну, удачи тебе. Только смотри, там народ хитрый. Ты уж не теряйся.
Лена кивнула, но внутри всё дрожало. Она представляла Москву яркой, как в кино: огни, толпы, вывески театров, кастинги на каждом углу. Но когда поезд остановился у перрона Казанского вокзала, её встретил холодный ветер, рёв моторов, запах выхлопных газов и жареной кукурузы. Люди спешили, не глядя по сторонам, а Лена стояла с чемоданом, чувствуя себя крошечной точкой на огромной карте чужого мира.
Она вышла с вокзала, вцепившись в ручку чемодана. Вокруг — суета, таксисты, носильщики, туристы с картами. Лена достала из кармана листок с адресом хостела, который нашла в интернете.
Дорога заняла час. Хостел оказался тесным помещением на восьмом этаже без лифта. Ступени скрипели, на площадках пахло сыростью и сигаретным дымом. Администратор, не глядя на неё, ткнула пальцем в ключ:
— Третий этаж, комната 312. Заселение до 23:00.
Лена поднялась по лестнице. В комнате уже жили две девушки — обе с крашеными волосами и усталыми глазами. Одна курила у окна, вторая листала телефон.
— Новенькая? — спросила курившая. — Из провинции?
— Из маленького города, — осторожно ответила Лена.
— Все мы тут из маленьких городов, — хмыкнула вторая, не отрываясь от экрана. — Через месяц поймёшь, что Москва не для мечтателей.
Лена ничего не ответила. Она разложила вещи, села на жёсткую кровать и достала папку. На верхней фотографии — она в школьном спектакле, в костюме принцессы, с сияющими глазами.
«Я справлюсь, — прошептала Лена, сжимая папку с фотографиями. — Даже если придётся спать на полу, даже если никто не даст мне роль. Я не вернусь с опущенной головой. Не сейчас. Не после того, как решилась».
Она открыла блокнот и написала сверху: «День 1».
За окном раздался гудок поезда. Где‑то там, далеко, её родной город уже спал. А здесь, в Москве, только начиналось самое сложное — путь к мечте. Или к разочарованию.
Продолжение следует.