Дарья Десса. Авторские рассказы
Тонкий лёд
Это была самая обычная суббота. Та самая, ничем не отмеченная в календаре, без праздников, без дат, за которые цепляется память. День вроде бы свободный, пустой, но внутри всё равно тянулось ощущение недоделанности – будто жизнь поставили на паузу, а кнопку «стоп» нажать забыли, и она где-то тихо пылилась, не востребованная. Мы с Лерой вышли гулять просто потому, что надо было куда-то идти, чтобы не сидеть дома, не думать лишнего, не слушать, как тикают часы.
Зима в этом году стояла уверенная, без капризов и оттепелей. Минус держался давно, устойчиво, он закрепился всерьёз и надолго и уходить, согласно прогнозам погоды, не собирался. Снег слежался, стал плотным, почти каменным, под ногами он не скрипел, а глухо хрустел. Во многом из-за него Самара казалась аккуратной, приглушённой, словно её укрыли ватным одеялом: звуки тонули, краски поблекли, люди и машины двигались медленнее обычного.
Набережная Волги зимой – место особенное. Летом она живая, шумная, пахнущая речной тиной, шашлыками и пивом. Летом река кажется дружелюбной, почти домашней. Из-за жары притягивает к себе, словно огромный магнит. Так и хочется, особенно если недалеко живёшь, поскорее оказаться на её берегу, ощутить босыми ногами сначала горячий, у воды – прохладный песок, а потом разбежаться и бултыхнуться в прохладную глубины.
Зимой наша красавица – другая. Чужая. Холодная и строгая, как Снежная королева, которая всё про тебя знает, но разговаривать не собирается. Волга в это время не выглядит рекой. Скорее – гигантским существом, которое притворилось спящим, затаилось, замерло, но ты кожей чувствуешь: внутри что-то движется, работает, живёт своей медленной жизнью.
В тот день был сброс воды с ГЭС. Об этом не кричали в новостях, но это знали все, кто хоть немного понимал реку или просто жил рядом с ней достаточно долго. Лёд вроде есть – толстый, от матового до прозрачного, как стекло, местами с белыми наплывами, потрескавшийся, но на вид вполне надёжный. А снизу его подтачивает течение, тянет, вымывает, превращает в обманку. Самое опасное состояние: сверху – уверенность, снизу – пустота, метров так на десять примерно, примерно как три этажа в «хрущёвке».
Мы с Лерой шли медленно, не спеша, подстраиваясь под редкий зимний поток людей. Девушка моя говорила о чём-то бытовом: о работе, о знакомых, о планах на ближайшие дни. Обычные слова, тривиальные темы, которыми люди заполняют паузы. Я слушал, кивал, иногда отвечал, но всё время смотрел на Волгу. В такие дни она притягивает взгляд, как бездонная пропасть. Не пугает напрямую – скорее, гипнотизирует, заставляет смотреть и смотреть, будто там вот-вот должно что-то произойти.
– Смотри, – сказал я вдруг, сам не зная зачем, просто подчиняясь этому ощущению.
С той стороны, откуда обычно зимой тянутся рыбаки, шёл человек. Один. Это сразу бросилось в глаза. Не с группой шёл, не рядом с кем-то, а будто космонавт, вышедший в открытый космос – совершенно отдельно от мира, от берега, от людей. В руках у него была пешня. Он двигался осторожно, но уверенно: шаг – удар перед собой в метре, шаг – ещё удар. Пешня втыкалась в лёд с глухим звуком, который долетал до нас ослабленным, будто через толщу воды или земли.
– Смелый товарищ, – сказала Лера, глядя на него.
Я ничего не ответил. Мне не понравилось, как он шёл. Не в смысле опасности – наоборот, слишком спокойно, даже скорее обыденно. Так ходят либо те, кто прекрасно знает, что делает и где идёт, либо те, кому уже всё равно, что будет дальше.
Мужчина шёл долго. Медленно, без суеты, приближаясь к середине реки. Пока мы прогуливались по набережной, я машинально следил за ним взглядом, как наблюдают за чем-то потенциально опасным: поездом на переезде, собакой без поводка, человеком на самом краю крыши. Отвести взгляд казалось неправильным, почти опасным.
И вдруг – его не стало.
Не «он провалился» – именно его не стало. В один миг. Ни всплеска, ни крика, ни резкого движения льдин. Просто пустое место, где секунду назад был человек. Как будто его аккуратно вырезали из картины.
Мозг отказывался принимать это. Он начал судорожно искать объяснение, цепляться за любые мелочи: может, не туда смотрю? Может, его закрыл большой торос? Может, он в сугроб провалился?
– Где он?.. – спросил я вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.
В этот момент Лера вскрикнула. Не истерично, не визгливо, а резко, коротко, как сигнал тревоги.
– Вон! Вон голова!
Я посмотрел и увидел. Между льдинами, в тёмной и тяжёлой, почти чёрной, казавшейся масляной воде покачивалась голова в вязаной шапке. Лицо различалось плохо, но сам факт – голова отдельно от всего остального – врезался в сознание так, будто кто-то ударил по нему молотком. Мир сузился. Всё вокруг – город, дома, редкие прохожие, шум дороги – исчезло. Осталась только эта голова и чёрная вода вокруг неё. Даже холод будто отступил.
Я позвонил в МЧС, почти не понимая, что говорю. Слова вываливались сами, спутанно, голос звучал чужим, не моим.
– Человек под лёд… Волга… набережная… да, вижу его…
Они говорили спокойно, почти буднично, словно речь шла не о жизни, а о забравшейся на дерево кошке. Задавали вопросы, уточняли, просили не класть трубку. Сказали, что по реке сейчас ходит катер на воздушной подушке, собирают рыбаков, он где-то неподалёку и движется в этом направлении.
Я всё это время смотрел на воду. И вдруг понял, что что-то меняется. Льдины начали шевелиться иначе, не от ветра. Вода словно приподнялась, напряглась. Сначала показались плечи. Потом грудь. Потом человек выпрямился – встал в полный рост, как будто просто вышел из подвала и распрямляется. Я замолчал. Просто держал телефон у уха и смотрел, не веря тому, что вижу.
Незнакомец стоял на льду, весь облепленный льдинками, будто его обсыпали стеклянной крошкой. Одежда промокла, но он не дрожал, не суетился. В руках – пешня. Та самая. Как посох у пророка. Как доказательство того, что всё это происходит на самом деле.
– Алло? – сказали в трубке.
– Он… выбрался, – сказал я наконец. – Сам выбрался.
Человек спокойно осмотрелся, будто проверяя, туда ли он попал и всё ли на месте. Как если бы ожидал увидеть что-то и сверялся с внутренней картой. Потом развернулся и пошёл к берегу. Не быстро, не медленно – без спешки и теперь безо всякой предосторожности. Просто пошёл, уверенно переставляя ноги, словно лёд под ним был обычной землёй.
Катер МЧС был уже виден – серый, громоздкий, он шёл по реке, раздвигая снег широким корпусом, как будто прочёсывал поверхность, выискивая тех, кому ещё можно помочь. Его мотор гудел глухо и ровно, и в этом звуке было что-то деловитое, отстранённое. Но помощь этому человеку, похоже, была не нужна.
– Уточните состояние, – сказали мне в трубке. – Нужна ли медицинская помощь.
Я побежал. Поскальзывался, несколько раз едва не упал, ругался про себя, чувствовал, как колотится сердце и сбивается дыхание. В голове крутилась одна мысль: он же только что был в воде. В чёрной, ледяной. А теперь шёл так, словно только что вышел из магазина или сошёл с автобуса – немного мокрый, но вполне собранный.
Я догнал его у самого берега, там, где лёд переходил в наст и начиналась утоптанная тропинка.
– Мужчина! – крикнул я. – Вам «Скорую» вызвать?
Он остановился не сразу, а с задержкой, будто подумал, стоит ли вообще обращать внимание. Потом обернулся. Посмотрел на меня спокойно, внимательно. Во взгляде не было ни страха, ни благодарности, ни раздражения. Ни следа пережитого только что. Только лёгкое удивление – как если бы его отвлекли от привычных мыслей.
– Зачем? – спросил он просто.
– Ну… – я растерялся, слова вдруг показались глупыми и лишними. – Вы же… под лёд ушли…
Он усмехнулся. Тихо, почти тепло, уголком рта. Не насмешливо – скорее, по-доброму, снисходительно.
– В первый раз, что ли? – спросил вдруг и пошёл дальше. В сторону эстакады. Не оглядываясь. Не ускоряя шаг. Как будто разговор окончен, тема закрыта, а ничего особенного и не произошло.
Я ещё стоял несколько секунд, чувствуя, как медленно отпускает напряжение, и пытаясь понять, что сказать МЧС, что сказать себе, как вообще это уложить в голове. Потом поднёс телефон к уху и сказал:
– Он ушёл.
– Приняли, – ответили мне.
Катер прошёл мимо, не сбавляя хода. Снег вихрился за его кормой. Лера молчала – не из страха, а будто слова вдруг стали ненужными. Волга снова выглядела неподвижной, почти мирной, как будто и не было ни провала, ни чёрной воды, ни человека, вышедшего из неё.
Мы пошли дальше, но прогулка уже была другой. Я всё время думал о том человеке. О том, как спокойно он принял то, от чего у нас перехватило дыхание. О том, что для него провалиться под лёд – не катастрофа, не повод испугаться и даже не происшествие, а просто эпизод, один из многих.
До сих пор не понимаю, что это было. Иногда мне кажется, что я видел не человека, а часть реки. Что Волга на секунду показала, насколько мы здесь – гости, случайные и временные. И что есть те, кто ходит по её краю спокойно. Уверенно. С пешней в руках.
Символ
Серёга бросил курить пару лет назад. Ну, как бросил – просто взял и перестал. Без пластырей, без жвачек, без этих ваших «последних сигарет». Или, как он сам любил выражаться, с некоторым внутренним пафосом, «избавился от этой гадкой привычки». Фразу эту он произносил так, будто речь шла не о курении, а минимум о победе над древним злом.
Сначала в коллективе мужики смотрели на него с уважением. Почти как на героя. Мол, даже завидуем тебе, Серый, что ты смог. Мы вот, кхе-кхе, который год уже смолим, да всё никак. То работа, то нервы, то «ещё с понедельника брошу».
– Это потому что не бросать надо, а избавляться, – заумно отвечал Серёга, чуть приподнимая бровь.
Мужики слушали, кивали, но особой веры в метод не испытывали. Всё-таки теорию все знают, а вот с практикой как-то не складывается. И вроде бы на этом история могла закончиться. Курить Серёга не курил, запахом табака от него не тянуло, перекуры пропускал, здоровье вроде бы наладилось. Но буквально недавно за ним стали замечать одну странность.
Начал он снова выходить на улицу. Причём не просто подышать воздухом, а именно в тот уголок двора, где традиционно собирались заядлые любители никотина. Место было известное: лавочка, мусорка с бычками, вечный сквозняк и запах дыма, въевшийся, кажется, в сам бетон. Раньше-то Серёга там был частым гостем. Потом бросил – и прекратил являться, словно дверь за собой закрыл. А тут вдруг снова. Стоит, руки в карманах, слушает разговоры. Не курит, правда. Просто стоит.
Ну, ходит и ходит, мало ли, – решили сначала мужики. Может, воздухом дышит. Но потом стало как-то подозрительно. Уж больно регулярно он стал там появляться. Да и взгляд у него был странный – будто чего-то не хватает.
– Серый, – не выдержали как-то дымильщики, – ты чего это к нам зачастил? Неужто обратно потянуло?
Серёга вздохнул и, помолчав, признался честно:
– Понимаете, мужики… я уже которую ночь спать не могу спокойно. Всё снится мне, что я курю. Причём так детально, медленно, со всеми подробностями. Вот опускаю руку в карман, нащупываю там пачку сигарет, достаю её, потом сигарету, щёлкаю зажигалкой… Даже дым чувствую. Просыпаюсь – и как будто правда покурил. А потом думаю: что это вообще такое?
Мужики переглянулись.
– Ломка, может, началась? – предположил кто-то, затянувшись.
– Да ну, – отмахнулся Серёга. – Какая ломка спустя пару лет? Я же давно уже не хочу.
– Тоже верно, – почесали мужики макушки. – Тогда не знаем.
Постояли, помолчали. Дым поднимался вверх, растворяясь в холодном воздухе.
– Может, тебе снова начать? – неожиданно предложили они Серёге, больше в шутку, чем всерьёз.
Серёга отрицательно покачал головой.
– Нет. Это не про сигареты.
И вдруг он понял. Не сразу, а как-то тихо, между затяжками чужих сигарет и чужими разговорами. Понял, с чего вдруг эти сны. Его мучила не тяга к табаку – ностальгия. Когда ему было двадцать, жизнь была другой. Тогда по кафе ходили, по ночным клубам, по дворам до утра болтались. Курили не потому что хотелось, а потому что это делали все вокруг, весь ближний круг. Потому что так разговаривали, знакомились, жили. А теперь – семья, работа, режим. Всё правильно, всё как положено. Только скучно.
И снится ему не курево, а молодость. Сигарета же, как ни поразительно звучит, – просто символ.