Дарья Десса. Авторские рассказы
Граница
Дверь открылась почти сразу, нас ждали. В проёме стоял молодой парень лет двадцати пяти. Его лицо было бледным, глаза – огромными, растерянными.
– Это дедушка… Он… Плохо, – слова срывались, путались. – Не встаёт. Тяжело дышит. Уже третий день говорил, что просто простуда…
Мы вошли, оставив за порогом шум вечернего Санкт-Петербурга.
– Он почти не реагирует… – голос внука дрогнул, став тихим, почти детским.
В небольшой комнате, пахнущей лекарствами, старыми книгами и чем-то ещё – нездоровым, затхлым – на диване лежал мужчина. На спине. Одеяло сползло на пол. Глаза его были полуоткрыты, но взгляд, устремлённый в потолок, был пустым, мутным, нездешним. Сознание почти отсутствовало. Кома.
Дыхание – первое, что я услышала. Частое, поверхностное, свистящее. Звук загнанного, измотанного зверя. Грудная клетка вздымалась и опадала с жуткой, неестественной скоростью, работая на пределе, пытаясь втянуть воздух, которого не хватало.
Я приложила стетоскоп. В лёгких – сухие, жужжащие хрипы. Звук, который не спутаешь ни с чем. Знакомый каждому, кто хоть раз слышал ХОБЛ – хроническую обструктивную болезнь лёгких. Звук неработающих, ссохшихся бронхов. Сатурация 67%. Цифры на пульсоксиметре были почти нереальными. При таких показателях кислорода в крови мозг умирает. Органы отказывают. Это уже не «плохо». Это – терминально, прямая дорога туда, откуда не возвращаются.
Давление не определялось. Тонометр лишь бессмысленно мигал. Сердце едва билось. Кожа – бледная, почти восковая, с синевой на губах и кончиках пальцев. Цианоз. Кислородное голодание, написанное на худом, измождённом теле. Болезнь давно, методично съедала его изнутри. Десятилетия курения. Перенесённая, вероятно, «на ногах» пневмония. Организм больше не тянул. Он сдался.
Работа закипела молча, почти без слов. Мы понимали друг друга с одного взгляда.
– Кислород. Максимум.
– Венозный доступ готов.
– Давление падает. Повышаем.
– Глюкоза в норме. Значит, не в этом дело.
Дыхание становилось всё тише, реже, а хрипы – громче. Он уже не справлялся. Мышцы, выжатые до предела, сдавали последние позиции.
– Седация, – тихо сказал я. – Подготавливаем к интубации.
Но время было критическим. Ларингеальная маска. Более щадящий, но быстрый метод. Аккуратно, шаг за шагом, мы перевели старика на управляемое дыхание. Аппарат взял на себя тяжёлую, непосильную для человека работу – вдох, выдох. И – случилось чудо. Не громкое, не яркое. Тихое волшебство цифр. Сатурация поползла вверх. 70… 75… 80… 85… С каждой подачей кислорода под давлением кровь оживала, снова становясь алой. 94%. Сердце, получив подпитку, начало биться увереннее. Давление появилось на экране – низкое, но уже цифры, а не тире. Жизнь, хрупкая и ускользающая, вернулась в показания монитора. Она пока что виднелась лишь в них – в этих мерцающих зелёных линиях и цифрах. Но она была.
В машине, когда ехали обратно в клинику имени Земского, я не сводила глаз с кардиомонитора и держа руки наготове. Мои мысли были не с нами в салоне. Они оставались там, за тонкой, незримой чертой, которую мы только что отодвинули. Но надолго ли? В заднее стекло я наблюдала фары машины, которая неотступно следовала за нами. Внук. Он ехал следом, не отрывая глаз от красного креста, боясь потерять нас из виду, словно последнюю нить, связывающую его с дедом.
В приёмном покое клиники – привычная суета, яркий свет, белые халаты. Короткий, чёткий доклад: «Мужчина, 78 лет. Острая дыхательная недостаточность на фоне ХОБЛ. Кома 2-й степени. На ИВЛ. Стабилизирован». Передача тяжёлого пациента. Тяжёлого, но живого. Теперь он не один. Теперь – в реанимации, во власти других рук, аппаратов и борьбы настоящих профессионалов. Наша часть пути завершена.
Мы вышли к машине. Ночь была холодной и звёздной. Я глубоко вдохнула свежий воздух, которого так не хватало там, в той комнате. И подумала о том, что вся наша работа – это постоянное балансирование на границе. На самой тонкой и страшной грани между «успели» и «опоздали». Иногда мы отвоёвываем часы. Иногда – дни. Редко – годы. А иногда просто даём шанс проститься. И никогда не знаешь заранее, какой из этих вариантов скрывается за следующей дверью, которую откроет испуганный, растерянный взгляд.
Мы уехали. Дежурство продолжалось. А за нами осталась ещё одна спасённая, вырванная у границы жизнь. Пока что – только жизнь монитора. Но всё начинается с цифр.
Гололёд
Повод в карточке вызова звучал привычно и размыто: «Сильное головокружение». 67 лет. Адрес я знала – старый панельный дом на окраине, где бывала уже не раз, в разных квартирах и по разным поводам. Возрастные бабушки с их болячками – мой горький хлеб. Причём порой настолько, что хочется от него отказаться раз и навсегда. Но когда приходишь в себя, понимаешь: ты, Эллина Печерская, врач. Это у тебя в крови. А от неё не откажешься.
Нашей бригаде открыла дочь, встревоженная, за ней в полумраке прихожей маячила фигура внучки-подростка. Все в доме были явно на взводе.
– Маме плохо, кружится голова, упасть боится, – затараторила женщина, пропуская нас в квартиру. – И вчера было, и сегодня. Давление мерили – вроде нормальное. Не знаем, что делать…
В спальне, на краю расстеленной кровати, сидела хозяйка вызова. Анна Петровна. Держалась за матрас обеими руками, будто сидела в лодке на волнах. Но лицо у неё было спокойное, даже чуть ироничное. Увидев меня, она хмыкнула:
– Опять вас побеспокоила моя семейка. Я говорю – пройдёт. А они – «Скорую».
– Добрый день. Я доктор Печерская. Расскажите, что чувствуете, Анна Петровна.
– А что рассказывать? Лежу – нормально. Поверну голову набок – и всё, поехало. Комната кувырком. Секунд тридцать, не больше. Потом отпускает. Как будто болячка какая-то находит и сходит.
И правда. Во время осмотра, когда она поворачивала голову вправо, ловила тот самый момент. Глаза замирали, взгляд цеплялся за одну точку на стене, пальцы впивались в простыню. «Вот, начинается», – тихо говорила Анна Петровна. Секунд тридцать – сорок мир вращался вокруг, а она сидела, затаив дыхание, пережидая шторм. Потом лицо расслаблялось. Без тошноты. Без рвоты. Без потери сознания. Чистое, классическое позиционное головокружение.
История, как выяснилось, была долгой и изматывающей.
– Уже дважды возили в больницу с подозрением на инсульт, – вздохнула дочь, стоявшая в дверях. – Дважды КТ делали. Чисто. Невролог смотрел. Диагнозы писали. Таблетки она горстями пьёт, все, какие прописали, дома есть.
Я смотрела внимательно. Лицо – симметричное. Попросила улыбнуться – губы разошлись в ровной, чуть усталой улыбке. Речь – чёткая, без запинок, с лёгким сарказмом. Сила в руках и ногах – одинаковая, пожатие крепкое, для её возраста даже сильное.
– Давайте, Анна Петровна, пройдитесь до кухни.
Она встала, и сразу стало понятно. Шла невероятно осторожно, широко расставляя руки в стороны для баланса, как будто шла не по линолеуму, а по самому опасному гололёду. Хотя в квартире было тепло и сухо.
В позе Ромберга, стоя с закрытыми глазами и вытянутыми вперёд руками, её сразу закачало из стороны в сторону. Тело искало точку опоры, которую не могло найти внутри себя. Давление –привычные 140 на 90. ЭКГ – спокойная, ровная линия, никаких острых угроз.
Это не инсульт, а «что-то срочное и страшное» –то самое состояние, которое очень пугает, выбивает почву из-под ног в прямом смысле, но редко угрожает жизни напрямую. Подозрение на доброкачественное пароксизмальное позиционное головокружение – ДППГ. Когда проблема не в сосудах мозга, а в крошечных «камушках»-отолитах во внутреннем ухе, которые сдвигаются и посылают в мозг ложные сигналы о движении. Не смертельно. Чертовски неприятно.
Самое трудное в таких вызовах – не осмотр, а разговор. Потому что когда у тебя из-под ног уходит земля, очень трудно поверить, что «ничего страшного». Их страх – это страх падения, беспомощности, потери контроля. Он висит в воздухе комнаты, читается в глазах дочери, в напряженной спине внучки.
Мы сели на кухне. Я налила ей воды.
– Анна Петровна, скорее всего, это не инсульт. По всем признакам – проблема с вестибулярным аппаратом. С тем, что во внутреннем ухе отвечает за равновесие.
– Значит, опять понапрасну? – в голосе прозвучала досада.
– Не понапрасну. Проверить – всегда правильно. Но сейчас вам не нужна госпитализация. Нужен визит к неврологу или отоларингологу, который владеет специальными манёврами. Есть упражнения, которыми эти «камушки» в ухе можно буквально поставить на место.
– Упражнения? – она скептически подняла бровь. – А не таблетки?
– Таблетки снимают симптомы, но причину не убирают. А манёвр – убирает. За несколько минут. Но делать его должен специалист.
Я объясняла спокойно, не спеша. Не обесценивая её страх словами «ой, ерунда». Дочь слушала, кивала, записывала названия специалистов в телефон. Дополнительных уколов мы не делали – всё, что можно было принять для облегчения симптомов, она уже приняла. Наша задача здесь была выполнена: исключить острую катастрофу и дать чёткий путь дальше.
Анна Петровна провожала нас до двери медленно, цепляясь за косяки, с выражением лёгкого, но отчётливого недовольства на лице. Я видела это разочарование. Она ждала сирены, кареты, срочности. Ждала, что её, наконец, всерьёз «возьмут в руки», увезут, положат под капельницы, засуетятся вокруг. Вместо этого мы оставили тихий, немного пыльный дом, головокружение и листок с рекомендацией записаться к врачу. Мы оставили её с болезнью, которая не убивает, но отравляет жизнь, крадёт уверенность в каждом движении.
– Спасибо, – сухо сказала она на прощание, не глядя в глаза.
– Выздоравливайте, Анна Петровна. И обязательно сходите к специалисту.
Дверь закрылась. В лифте мой напарник, молодой фельдшер Саша, вздохнул:
– Ну что, едем «ничего не делать» дальше?
– Мы сделали главное, – ответила я, глядя на мигающие кнопки этажей. – Мы убедились, что за этой дверью нет катастрофы. Иногда это и есть лучший результат. Когда ты можешь сказать: «Живите дальше. Просто будьте осторожнее».
Но в тишине машины я думала о том недовольном взгляде. Она хотела не решения, а спасения. Хоть какого-то, хоть маленького, но чуда со светом мигалок и белизной больничных стен. А мы привезли ей лишь простое, будничное, человеческое объяснение. И иногда этого бывает слишком мало, чтобы победить страх, который ходит за тобой по пятам, как последний, нерастаявший гололёд в тёплой квартире.