Дарья Десса. Авторские рассказы
Отказ
С моим другом Мишкой мы как-то, в один прекрасный день, когда душа требовала приключений, а руки заскучали, решили начать кататься на велосипедах. Не просто вокруг двора, а всерьёз, по-взрослому, осваивая городские пространства. У каждого была своя боевая «Сура» – железный конь советского производства, тяжёлый, надёжный, с характерным упругим скрипом кожаных сёдел и похрустыванием цепи, похожим на бряцание доспехов.
Машин в ту пору на улицах нашего маленького провинциального городка было раз-два и обчёлся, и их почти полное отсутствие создавало чистое, чаще всего нетронутое асфальтом и правилами раздолье. Катайся где хочешь: посередине улицы, наискосок через площадь, выписывая восьмёрки на пустынных пространствах. Что мы с жадностью и делали, обретая чувство полной, ничем не ограниченной свободы.
Особенно так делали летом. Лето тогда было не временем года, а отдельной, растянутой во все стороны вселенной. Времени свободного имелось столько, что им можно было швыряться, как галькой в реку, – хоть половником ешь. Дни казались бесконечными, солнце неспешным, и каждый вечерний луч пропитан запахом нагретого асфальта, жареной рыбы и обещанием чего-то чудесного. В ту пору окна не были наглухо закрыты, сплит-системы на стенах не гудели. Вместо них гудели вентиляторы или очень редкие кондиционеры БК, а чаще всего просто распахнутые створки, за которыми колыхалась, если был ветерок, тюлевая занавеска.
И вот однажды, в один из таких знойных, прозрачных дней, едем мы по какой-то тихой улочке в старой части городка. Домишки одноэтажные, тротуары в старой кожуре асфальта, в трещинах. Дорога, по которой катим, такая же. И вдруг – впереди, метрах в двадцати, две девчонки. Шагают по тротуару, отбрасывая коротенькие тени. Идут не просто так, а как-то очень музыкально, нарядные, в коротеньких ситцевых платьицах, одно в горошек, другое в цветочек.
Платья колышутся от шага, подолы слегка взлетают. Нам в ту пору с Мишкой было лет по пятнадцать, и, судя по всему, этим двум красоткам – ровно столько же. Они о чём-то весело, без умолку щебетали, смеясь и перебивая друг друга, как две яркие, слетевшиеся на одну ветку птички.
Я ехал всегда впереди, и поскольку картина впереди была на редкость привлекательной, то стал невольно сбрасывать скорость. Педали крутились уже лишь для того, чтобы сохранять равновесие. Просто катился, почти бесшумно, любуясь этим внезапным летним чудом: двумя незнакомками, воплощением всего того прекрасного и недоступного, о чем только может мечтать пятнадцатилетний мальчишка: ножки, открытые начиная от середины бёдер, босые ступни в обувке, состоявшей из тоненьких ремешков, тонкие талии, приоткрытые спинки, колышущиеся при каждом шаге волосы…
В какой-то момент они нас заметили. Может, услышали тихий скрип цепи, может, почувствовали на себе мой пристальный, зачарованный взгляд. Девчата оглянулись почти одновременно, потом остановились, развернулись к нам всем корпусом, и одна из них, та, что в платье в горошек, с задорной искоркой в глазах и с лёгкой, обезоруживающей улыбкой, сказала просто и прямо:
– Мальчики, покатайте нас!
Мир замер. Точнее, замер я. Внутренне. В тот момент от дичайшего смущения, кажется, не то что язык проглотил – у меня перехватило дыхание, а лицо налилось такой краской, будто только что вытащил из печи раскалённый чугунок голыми руками. Весь мой напускной велосипедный шик испарился, растворившись в знойном воздухе. Я мог только зачарованно смотреть, чувствуя, как начинают гореть уши.
Но Мишка… мой закадычный друг Мишка не подвёл. Он не смутился, не заёрзал на седле. Он посмотрел на девушек своим спокойным, немного отрешённым взглядом, будто оценивая сложную дорожную ситуацию, и произнёс медленно, с небольшой, почти театральной паузой, голосом, в котором не дрогнула ни одна нотка; человека, погруженного в сон или в глубокие размышления:
– Не можем. Торопимся.
И, дав мне лёгкий пинок в заднее колесо своим передним, чтобы сдвинуть с места остолбеневшую статую, медленно тронулся вперёд. Я, будто на автомате, поехал следом. Мы катились чуть быстрее человеческого шага, не оборачиваясь и сохраняя вид крайне занятых и спешащих по важным делам велосипедистов. Улица сзади затихла, а потом донёсся сдержанный, звонкий смех – не злой, а скорее удивлённый и весёлый.
До сих пор, спустя годы, когда мы с Мишкой, уже седые, вспоминаем наши юные велосипедные вылазки, этот эпизод неизменно всплывает в памяти. И мы снова смеёмся. Потому что все-таки какие же мы тогда были безнадёжные, трогательные и абсолютно неопытные в главном – в плане общения с этими самыми загадочными, прекрасными и пугающими существами – девчонками. И в этой нашей неуклюжей торопливости, в этой гениальной Мишкиной отговорке, была вся прелесть и вся мука того невозвратного, солнечного, велосипедного лета.
Миф
Лиза шла со своим молодым человеком Артёмом по вечерней, залитой неоновым светом Тверской улице. Они просто гуляли, наслаждаясь тёплым воздухом и свободой субботнего вечера, болтая о пустяках. И вдруг взгляд девушки, словно магнит, притянула огромная, во всю стену, витрина одного из модных бутиков.
Она была оформлена с минималистичной роскошью: на светящихся подиумах, как драгоценности, лежали всего несколько вещей. Но главными героями были туфли на невероятно высоком, почти архитектурном каблуке, из кожи цвета ночи, с тончайшим стальным декором. Они не просто находились там, а будто взирали на прохожих дам, и взгляд их говорил: «Зайди. Примерь. Сделай это. Ты станешь настоящей богиней». А где-то на втором плане, едва уловимо, звучало другое, уже от кассового аппарата: «Потрать всё, что у тебя есть, красотка. А если не хватит – мы тебе кредитик быстренько, прямо на месте, оформим. Ты же этого достойна».
Лиза остановилась, как вкопанная, Артёму пришлось сделать так же. Его спутница вздохнула, мечтательно протянув вперёд указательный палец.
– Смотри, какая красота, – зачарованно прошептала она.
Артём, парень практичный по натуре, уже мысленно прикидывал, сколько таких пар можно купить за его месячную зарплату, и молчал, делая вид, что оценивает дизайн. Он понимал, что этот вызов не готов принять ни сегодня, ни вообще в обозримом будущем. Именно в этот момент, пока они стояли, заворожённые сияющим фетишем потребительства, к ним подошёл дедок. Лет за семьдесят, а то и больше. В старом, но добротном пальчике цвета хаки, в кепке-«восьмиклинке». Встал рядом, тяжело оперся на палку, и его взгляд, острый, как шило, уставился не на туфли, а на молодых людей, а потом перевёлся на витрину. Он постоял так с минуту, тяжело дыша, а потом выпалил, обращаясь в пространство, но явно к ним:
– Распустилась молодёжь! Совсем! Все вам заморское, иностранное подавай! Тьфу! Стыдоба-то какая!
Он плюнул себе под ноги, негодуя. Лиза и Артём переглянулись, не зная, как реагировать.
– В наши-то времена, – продолжил старик, разгорячившись, – люди в своей, советской обувке ходили. Крепкой! Из натуральной кожи! В одной паре можно было двадцать лет прожить, по всем фронтам пройти – и ничего, держалась! А эти… – он презрительно махнул рукой в сторону витрины, – фуфлы какое-то. Развалятся через сезон.
Дальше понеслось. Монолог набрал обороты, превратившись в привычную, отточенную за годы тираду о пропасти между поколениями. Про то, как они «трудились да пахали, заводы-фабрики строили, Целину поднимали», а нынешние все «менеджеры да айтишники».
– Торгаши проклятые, – бубнил дед, – врагам продавшиеся! Сами ничего не производим, ресурсы продаём, а к себе заграничное барахло тянем, свою страну грабим! – он говорил про упадок, про предательство идеалов, про то, что молодёжь избалована и не знает цены труду.
Лиза слушала. Сначала с раздражением, потом с любопытством. Она видела, как Артём начал ёрзать, готовый вступить в спор, и слегка тронула его за рукав. Девушка внимательно смотрела на старика, на его лицо, изрезанное морщинами, на его горящие обидой за «своё» время глаза. Потом опустила глаза и увидела его ноги.
Старик был обут в ботинки. Неказистые, на толстой подошве, потрёпанные, но на вид довольно крепкие. Когда пауза в монологе раздражённого деда стала достаточно долгой, чтобы в неё можно было вклиниться, Лиза спросила тихо, но очень чётко:
– Уважаемый, а вы свои ботиночки-то где купили?
Вопрос повис в воздухе. Старикан замолчал, словно о невидимую преграду споткнулся. Его взгляд машинально опустился на собственные ноги. Он смотрел на них несколько секунд, будто видя впервые. Потом резко, почти огрызнусь, бросил:
– Не знаю. Бабка покупала. Это не важно!
– А я вам скажу, где именно она их взяла, – продолжала Лиза тем же спокойным, ровным голосом. – Это Черкизовский рынок, когда он ещё работал. Или что-то очень похожее. Фабрика называется «Гуандунь-про», находится в городе Чанчунь на северо-востоке Китая. Стоят такие на рынке рублей пятьсот, не больше. А закупочная цена у них – двести, максимум.
Наступила тишина. Шум улицы куда-то отступил. Дед аж рот раскрыл от изумления. Он смотрел то на Лизу, то на свои ботинки, будто пытаясь сопоставить несочетаемое. Его лицо, минуту назад пылавшее праведным гневом, теперь выражало полнейшую растерянность и конфуз. Даже Артём рядом стоял с чуть приоткрытым ртом, глядя на свою девушку, как на волшебницу.
Не сказав больше ни слова, старик резко развернулся и заковылял прочь, стуча палкой по асфальту, теперь уже явно торопясь и не оборачиваясь. Он просто растворился в толпе. Лишь после этого Артём выдохнул.
– Ты… откуда всё знаешь? – спросил он, не скрывая восхищения и недоумения. – Ты в китайском производстве разбираешься?
Лиза повернулась к нему, и на её губах появилась лёгкая, победоносная улыбка.
– Да нет, – пожала она плечами. – Просто у моего деда были точно такие же ботинки. Он их очень любил. А я в детстве любила рассматривать все этикетки и бирки. Эту – запомнила. «Guangdong-Pro. Made in China». Вот и вся магия.
Они ещё раз взглянули на сияющие туфли в витрине, на эту икону нового времени, и пошли дальше. В этот момент, пожалуй, каждый из них – и Лиза, и Артём, и спешащий прочь дед – по-своему ощутили ту самую, настоящую пропасть. Не между поколениями, трудящимися и менеджерами. А между убеждениями, которые мы носим с гордостью, и простой, часто неудобной правдой, которая способна любой миф развеять, как солнце – утренний туман.