Представьте себе Россию начала XIX века. Это страна с биполярным расстройством, только лингвистическим. В модных салонах Петербурга, где шампанское льется рекой, а эполеты блестят ярче люстр, говорят на французском. Причем говорят так, что парижане завистливо кусают багеты. Русский язык здесь — признак дурного тона, на нем изъясняются только с кучерами, лакеями и, может быть, с лошадьми, если те плохо понимают команды.
С другой стороны — огромная крестьянская масса, которая говорит на живом, сочном, но грубом народном наречии, которого в салонах боятся как чумы. А между ними — пропасть. И мостик через эту пропасть пытается перекинуть литература, которая, честно говоря, находится в состоянии глубокого кризиса.
Тогдашний литературный русский язык был похож на парадный мундир времен Екатерины II: парчовый, тяжелый, расшитый золотом, но совершенно непригодный для того, чтобы в нем бегать, стреляться или объясняться в любви. Это было наследие Михаила Ломоносова с его «теорией трех штилей». Хочешь писать оду? Будь добр, используй «высокий штиль» (церковнославянизмы, от которых сводит челюсть). Пишешь комедию? Ладно, можешь спуститься до «низкого штиля» и вставить пару мужицких словечек. Но смешивать их было нельзя — это как прийти на бал в лаптях и фраке одновременно.
И вот в эту зацементированную реальность врывается Александр Сергеевич Пушкин. Не просто как поэт, а как хулиган, который перевернул шахматную доску, на которой маститые старцы играли в «полезное и изящное», и предложил сыграть в «живое и настоящее».
Битва титанов: Галоши против Мокроступов
Чтобы понять масштаб того, что сделал Пушкин, нужно вспомнить атмосферу, в которой он рос. В начале XIX века русская литература напоминала поле битвы между двумя группировками, которые ненавидели друг друга искренне и страстно.
В левом углу ринга — «Карамзинисты» (или «Арзамасцы»). Это были западники, хипстеры своего времени. Они хотели, чтобы русский язык стал таким же легким и приятным, как французский. Николай Карамзин, их идол, вводил в оборот слова-кальки: «влияние» (influence), «впечатление» (impression), «трогательный» (touchant). Они хотели писать так, как говорят в салонах, но по-русски.
В правом углу — «Шишковисты» (члены «Беседы любителей русского слова»). Их возглавлял адмирал Александр Шишков, человек суровый и патриотичный до зубовного скрежета. Шишков считал, что все эти заимствования — от лукавого (и от французов, что для него было одно и то же). Он предлагал заменить иностранные слова исконно русскими корнями. Вместо «галош» — «мокроступы». Вместо «бильярда» — «шарокат». Вместо «гримасы» — «рожекорча».
И юный Пушкин, по прозвищу Сверчок, сначала тусовался с «Арзамасом», весело троллил старика Шишкова эпиграммами, но потом сделал финт ушами. Он понял, что обе стороны неправы. Карамзинистам не хватало «мяса» и народной грубости, Шишковистам — здравого смысла и легкости.
Пушкин не стал выбирать сторону. Он просто взял все лучшее у тех и у других, добавил язык своей няни Арины Родионовны, перемешал это в котле своего гения и выдал продукт, которым мы пользуемся до сих пор.
«Руслан и Людмила»: скандал в благородном семействе
Первый звоночек прозвенел в 1820 году, когда вышла поэма «Руслан и Людмила». Для нас сегодня это милая сказка. Для современников это был панк-рок в консерватории.
Представьте: жанр поэмы требовал высокого штиля. Герои, битвы, магия — все должно быть торжественно. А Пушкин вставляет туда слова вроде «удавлю», «чихала». Описывает, как Фарлаф «домой убрался» (вместо возвышенного «удалялся»). Критики были в шоке. Они писали, что Пушкин впустил в благородное собрание «мужика в армяке», от которого пахнет сивухой.
Но читатели были в восторге. Впервые они читали текст, который не нужно было переводить с «литературного» на «человеческий». Пушкин показал, что просторечие — это не грязь, а краска. Что слово «брюхо» может стоять в одной строфе с «золотом», если это нужно для дела.
Французский с нижегородским: легализация заимствований
Отдельная заслуга Пушкина — его отношение к иностранным словам. Пока Шишков бился в конвульсиях при слове «фрак», Пушкин спокойно вставлял его в «Евгения Онегина».
Вспомните знаменитое:
«Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов на русском нет...»
Это была изящная ирония. Пушкин не просто использовал заимствования, он их русифицировал. Он брал чужое слово, проверял его на прочность, и если оно подходило, оставлял, подчиняя его русской грамматике. Он легализовал в литературе слова, которые дворяне использовали в быту, но стеснялись писать на бумаге: «машинально», «аромат», «сцена».
Более того, он смеялся над пуристами, которые пытались придумать русские аналоги там, где они не нужны. Знаменитая фраза из 8-й главы «Онегина»:
«...Я не могу...
Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести;
Оно у нас покамест ново,
И вряд ли быть ему в чести.
Оно пригодится в эпиграмме...»
(Речь о слове vulgar — вульгарный).
Ирония в том, что в русском языке действительно не было слова для обозначения вульгарности, потому что само понятие «вульгарность» — это продукт сложной городской культуры, которой в России тогда еще было маловато.
Синтаксис: расстрел через точку
Но главная революция Пушкина произошла не в словаре, а в синтаксисе. До него эталоном фразы считались конструкции в духе Ломоносова или Тредиаковского: длинные, на полстраницы, с кучей причастных оборотов, деепричастий и вложенных придаточных предложений, напоминающие немецкую грамматику, переведенную на церковнославянский. Читать это было физически больно. Нужно было иметь легкие как у ныряльщика за жемчугом, чтобы дочитать предложение до конца на одном дыхании.
Пушкин взял эти чугунные конструкции и переплавил их в пули. Он начал писать короткими, рублеными фразами. Прямой порядок слов: Подлежащее — Сказуемое — Дополнение.
«Троекуров вышел, хлопнув дверью. Дубровский остался один».
Всё. Никаких «Будучи обуреваем гневом, Троекуров, коего лицо выражало негодование...». Действие — глагол — результат. Пушкинская проза («Повести Белкина», «Капитанская дочка») стала эталоном динамики. Он доказал, что краткость — это не признак бедности ума, а признак мастерства. Глагол стал королем пушкинского текста, потеснив пышные прилагательные.
Операция «Ё»
Мало кто знает, но Пушкин стал одним из главных пиарщиков буквы «Ё». Саму букву придумала княгиня Дашкова, а популяризировал Карамзин, но именно Пушкин заставил Россию ее услышать.
До Пушкина в высокой поэзии было принято рифмовать по старому произношению. Например, слово «слезы» читали и рифмовали как «слЕзы» (с ударением на Е, чтобы рифмовалось с «железы» или «любезны»). Это считалось признаком высокого стиля. Говорили в жизни «слёзы», а читали со сцены «сле́зы».
Пушкин послал этот архаизм к черту. Он начал рифмовать так, как люди говорят.
«...Уж не мечтают ни о чём
И не страшатся ничего;
Огнём, и пламенем, и льдом...»
Он легализовал ёканье в высокой поэзии, окончательно сблизив книжный язык с живой речью.
Неологизмы: слова-призраки и слова-победители
Часто говорят, что Пушкин придумал тысячи новых слов. Это миф. Пушкин не был фанатом словотворчества ради словотворчества (в отличие от того же Игоря Северянина или Маяковского позже). Он был скорее великим комбинатором уже существующих слов.
Однако его вклад в семантику (смысл слов) огромен. Он брал старое слово и давал ему новую жизнь.
Например, слово «трогательный». Его ввел Карамзин (калька с французского touchant), но именно Пушкин и его круг закрепили его в значении «вызывающий умиление», а не просто «касающийся чего-то».
Были у него и свои личные «фишки», которые, правда, не все прижились. Например, в переписке он использовал слово «кюхельбекерно» (в значении «тоскливо, нудно и немного нелепо», в честь своего друга-поэта Вильгельма Кюхельбекера). Или «полумилорд» (в адрес графа Воронцова).
Но самое главное — он создал «пушкинизмы». Это фразы, которые стали частью нашего ДНК.
- «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»
- «Остаться у разбитого корыта».
- «Пир во время чумы».
- «Любви все возрасты покорны».
Мы говорим этими фразами, часто даже не вспоминая, откуда они.
Вечный современник
Значение Пушкина не в том, что он написал много хороших стихов. Его значение в том, что он создал «операционную систему», на которой работает русский мозг последние 200 лет.
Он создал нейтральный стиль. До него ты должен был выбирать: писать как поп (высокий штиль) или как мужик (низкий штиль). Пушкин создал стиль, в котором можно говорить о Боге, о любви, о политике и о том, что подали на обед, — и все это будет звучать естественно и гармонично.
Он спас нас от участи Польши или Чехии, где в какой-то момент разрыв между языком элиты (латынь, немецкий) и языком народа стал критическим. Пушкин вовремя «национализировал» элитарную культуру, заставив Онегиных и Болконских говорить на том же языке, что и мы с вами.
Так что, когда вы сегодня пишете в мессенджере «кринж» или «вайб», не переживайте, что портите русский язык. Если бы Пушкин жил сегодня, он бы первым зарифмовал «кринж» с чем-нибудь едким и вставил это в эпиграмму на какого-нибудь министра культуры. Потому что язык для него был не музейным экспонатом под стеклом, а живым зверем, которого нужно кормить, гладить, а иногда и дёргать за усы.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Также просим вас подписаться на другие наши каналы:
Майндхакер - психология для жизни: как противостоять манипуляциям, строить здоровые отношения и лучше понимать свои эмоции.
Вкус веков и дней - от древних рецептов до современных хитов. Мы не только расскажем, что ели великие завоеватели или пассажиры «Титаника», но и дадим подробные рецепты этих блюд, чтобы вы смогли приготовить их на своей кухне.
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера