Она снова начала с упрёка — без вступлений, без разогрева, словно продолжала разговор, прерванный всего на минуту.
— Ты опять всё сорвала, Кристина. Я же ясно сказала, что рассчитываю на тебя, — голос Людмилы Ивановны был ровный, сухой, без крика, но от этого только неприятнее.
Кристина стояла у плиты, спиной к двери, и помешивала соус в сковороде. Январский вечер подкрадывался медленно: за окном темнело ещё до шести, фонари во дворе горели мутным жёлтым светом, снег был серым, утрамбованным, с редкими ледяными блёстками. В квартире было тепло, даже душно — батареи работали на совесть, как всегда в морозы.
— Я не срывала, — спокойно сказала Кристина. — Я предупреждала, что задержусь на работе.
— Предупреждала — это когда заранее и внятно, — отрезала Людмила Ивановна. — А не за час до всего. У меня, между прочим, гости. Не просто «кто-нибудь», а люди. Я не привыкла выглядеть несобранной.
Она прошла на кухню, не снимая сапог, бросила на стол пакет. Внутри что-то звякнуло — стекло о стекло. Пальто на ней было новое, светлое, заметно дороже всего, что было в этой кухне. Оно сразу стало здесь чужим.
Максим вошёл следом, закрыл дверь осторожно, будто опасался, что шум разбудит соседей или вызовет ещё больший скандал. Он выглядел усталым, с покрасневшими глазами, и Кристина сразу поняла: разговор уже шёл, просто без неё.
— Мам, ну ты же знала, что у неё сейчас завал… — начал он, но тут же осёкся.
— Максим, — резко сказала Людмила Ивановна, — не надо. Я не слепая и не глухая. У Кристины всегда находятся причины. Только результат один — на неё нельзя положиться.
Кристина выключила плиту, отставила сковороду, вытерла руки. Повернулась. Лицо у неё было уставшее, но собранное — то самое выражение, которое появлялось у неё в последние месяцы всё чаще.
— Вы сейчас говорите так, будто я специально всё делаю вам назло, — сказала она. — Это не так.
— А как? — Людмила Ивановна усмехнулась. — Ты живёшь так, будто вокруг никого нет. Работа, свои планы, своё удобство. Семья — это не когда «я не могу».
— Семья — это когда считаются друг с другом, — тихо ответила Кристина.
Максим переминался с ноги на ногу, явно не зная, куда себя деть.
— Давайте без обострений, — сказал он. — Всё-таки праздник…
— Вот именно, — подхватила мать. — Праздник. А у тебя, — она посмотрела на Кристину, — даже стол не готов. Всё как-то… наспех. Небрежно.
— Я пришла час назад, — сказала Кристина. — И да, я устала.
— Устала она, — повторила Людмила Ивановна с холодной усмешкой. — А кто сейчас не устал? Вопрос в том, кто берёт на себя ответственность.
Кристина посмотрела на Максима:
— Ты тоже так считаешь?
Он отвёл взгляд.
— Я просто думаю, что можно было как-то по-другому всё организовать…
— По-другому — это как? — Кристина почувствовала, как внутри поднимается раздражение, но голос всё ещё держала ровным. — Отпроситься с работы в январе, когда отчёты горят? Или отменить всё, потому что твоей маме так удобнее?
— Не передёргивай, — вмешалась Людмила Ивановна. — Я прошу минимального участия. А ты ведёшь себя так, будто тебе всё это в тягость.
— Мне в тягость, когда со мной разговаривают как с провинившейся школьницей, — сказала Кристина.
На кухне повисла пауза. Максим кашлянул.
— Мам, может, правда… не сейчас?
Людмила Ивановна резко повернулась к нему:
— Вот так ты меня и поддерживаешь? Я для кого всё это делаю? Для себя?
— Мам…
— Завтра, — сказала она, снова обращаясь к Кристине, — ты встаёшь рано и едешь со мной. Я хочу, чтобы всё было сделано нормально. Без этих… сюрпризов.
— Во сколько? — спросила Кристина.
— В семь. И без опозданий.
— Хорошо, — сказала Кристина слишком спокойно.
Максим удивлённо посмотрел на неё, будто ожидал вспышки, но получил пустоту.
— Вот и прекрасно, — удовлетворённо сказала Людмила Ивановна. — Наконец-то конструктив.
Она направилась к выходу.
— Максим, — сказала Кристина. — Останься.
Он замялся.
— Крис, ну мама…
— Останься, — повторила она. — Нам нужно поговорить.
Людмила Ивановна обернулась, взгляд у неё был жёсткий.
— Не затягивай, — сказала она сыну. — Я жду.
Максим стоял между ними, как между двумя решениями, и было видно, как ему хочется исчезнуть.
— Я… я ненадолго, — пробормотал он.
— Нет, — сказала Кристина. — Либо сейчас, либо потом уже не будет смысла.
Он опустил глаза, потом поднял и тихо сказал:
— Мам, я останусь.
Дверь хлопнула громко, с обидой.
Максим сел за стол, потер лицо руками.
— Я не хотел, чтобы так получилось…
— А как ты хотел? — спросила Кристина. — Чтобы я снова промолчала?
Он молчал.
— Мы поговорим, — сказала она. — Но не сегодня.
Ночь прошла тяжело. Максим уснул почти сразу, как будто выключился. Кристина лежала, глядя в потолок, слушала, как за стеной кто-то ходит, как скрипит лифт. Январь не давал тишины — мороз, трубы, звуки города.
Утром Максим встал рано, долго возился в прихожей.
— Я поеду к маме, — сказал он. — Надо помочь.
— Ты же обещал поговорить, — сказала Кристина, наливая себе чай.
— Вечером, — ответил он поспешно. — Сейчас не время.
— У тебя всё время не время, — сказала она.
Он ушёл, оставив после себя ощущение пустоты. Квартира сразу стала другой — просторнее, холоднее.
Сообщение от Людмилы Ивановны пришло ближе к обеду:
«Надеюсь, ты всё-таки появишься. Люди не виноваты».
Кристина выключила телефон.
Вечером Максим вернулся поздно, взвинченный.
— Там кошмар, — говорил он быстро. — Все на нервах…
— А ты что сказал? — перебила она.
Он замялся.
— Сказал, что ты занята.
— А что ты чувствуешь — сказал?
Он сел, опустив плечи.
— Я между вами, понимаешь?
— Нет, — спокойно сказала Кристина. — Ты давно не между.
Он посмотрел на неё растерянно.
— Я не хочу, чтобы ты уходила.
— Тогда перестань быть посредником, — сказала она. — Будь со мной.
Он попросил времени. Она кивнула.
Через две недели жизнь вроде бы выровнялась. Людмила Ивановна не звонила. Максим старался. И всё же Кристина чувствовала: это затишье.
В обычный вторник она пришла домой раньше и услышала его голос из комнаты:
— Мам, подожди… нет, она не знает…
Он сбросил звонок, улыбнулся слишком быстро.
— Что я не знаю? — спросила Кристина.
— Да так… — ответил он. — Ничего важного.
Это «ничего важного» застряло в Кристине, как мелкая кость, — не больно, но постоянно чувствуешь. Она не стала расспрашивать дальше, не потому что поверила, а потому что вдруг ясно поняла: если сейчас начнёт тянуть из него слова, снова окажется в привычной роли — той, что уговаривает, разъясняет, доказывает право быть в курсе собственной жизни.
Она молча прошла на кухню, сняла пальто, поставила чайник. Максим ходил следом, говорил что-то про пробки, про усталость, про то, что на работе у всех нервяк после праздников. Она кивала, но слушала уже не слова, а паузы между ними. Они стали слишком плотными.
Через пару дней он оставил телефон на столе и ушёл в ванную. Экран загорелся сам — короткое сообщение от матери:
«Я договорилась, как мы обсуждали. Не тяни».
Кристина не брала телефон. Просто стояла и смотрела. Этого было достаточно, чтобы сложить цепочку. Не полностью, но в общих чертах. И в этих чертах снова не было её.
Вечером она спросила:
— Максим, ты что-нибудь хочешь мне сказать?
Он сидел на диване, листал новости, будто искал там подсказку.
— О чём?
— О том, о чём ты договариваешься с матерью.
Он напрягся.
— Крис, ну вот опять…
— Нет, — спокойно сказала она. — Сейчас не «опять». Сейчас — в последний раз. Я спрашиваю прямо.
Он вздохнул, отложил телефон.
— Мама предлагает вариант. Помощь.
— Какую?
— С квартирой, — сказал он быстро, словно боялся передумать. — Если продать эту и добавить её деньги, можно взять больше. Район получше.
Кристина села. Медленно, будто ноги вдруг ослабли.
— Ты обсуждал продажу моей квартиры?
— Нашей, — автоматически поправил он.
Она посмотрела на него внимательно. И в этот момент всё стало предельно ясно — без истерики, без тумана. Просто ясно.
— Ты снова решил всё без меня, — сказала она.
— Я ничего не решил! — вспыхнул он. — Я просто выслушал!
— И скрыл, — добавила она.
— Я знал, что ты начнёшь нервничать.
— Я нервничаю не из-за темы, — сказала Кристина. — А из-за лжи. Из-за того, что ты снова выбрал удобство.
— Я хотел как лучше!
— Ты хотел, чтобы было проще тебе, — ответила она. — И привычнее для твоей матери.
Он вскочил, начал ходить по комнате.
— Ты не понимаешь, с ней невозможно по-другому!
— Зато со мной — можно, — сказала Кристина. — Потому что я молчу.
Он остановился.
— Что ты предлагаешь?
— Позвони ей сейчас, — сказала она. — И скажи, что никаких решений без меня не будет. Что это не обсуждается. Скажи.
Он молчал. Слишком долго.
— Я хотел сначала всё обдумать, — наконец выдавил он.
Кристина встала. Пошла в спальню, достала чемодан — тот самый, который стоял у стены как немой свидетель. Начала складывать вещи. Без суеты.
Максим вбежал следом.
— Ты что делаешь?!
— Собираюсь.
— Куда?!
— Неважно. Важно — отсюда.
— Мы же договорились пробовать!
— Пробовать можно честно, — сказала она, не оборачиваясь. — А ты снова выбрал обман. Тихий, аккуратный, «из лучших побуждений».
— Ты всё рушишь, — сказал он почти шёпотом.
Она застегнула чемодан.
— Нет. Я выхожу из того, где меня не считают равной.
Он сел на край кровати, уткнулся лицом в ладони.
— Она моя мать…
— А я была твоей женой, — спокойно сказала Кристина.
В прихожей было холодно. Она надела пальто, обулась. Он стоял, не двигаясь.
— Ты пожалеешь, — сказал он вдруг, и сам вздрогнул от этих слов.
— Я уже жалею, — ответила она. — Но не об этом.
Она вышла, закрыв дверь тихо. Лестница была пустая, пахло морозом и пылью. Внизу хлопнула дверь подъезда — коротко, окончательно.
Первое время она жила у родителей. Мать не задавала вопросов — просто ставила на стол тарелку, убирала лишние слова. Отец кивал, делал вид, что читает газету, но иногда смотрел внимательно, будто проверял, не передумает ли.
Через месяц Кристина сняла небольшую квартиру в другом районе. Старый дом, скрипучий лифт, двор с облезлой детской площадкой. Она купила простой стол, стул, повесила занавески. Всё было скромно, но её.
Максим писал. Сначала каждый день. Потом реже. Извинялся, жаловался, рассказывал, как трудно с матерью. Однажды написал: «Она говорит, что ты всё испортила».
Кристина не ответила.
Они встретились ещё раз — подписать бумаги. Он выглядел осунувшимся, говорил сбивчиво.
— Я многое понял, — сказал он.
— Я тоже, — ответила она.
Они разошлись без сцен.
Вечером Кристина сидела у окна, пила чай, смотрела, как во дворе зажигаются фонари. Январь был холодный, честный, без обещаний. Город жил своей жизнью — не подстраиваясь, не объясняясь.
Она подумала, что свобода не выглядит празднично. Она выглядит как тишина без напряжения. Как дом, где никто не решает за тебя.
И впервые за долгое время ей не нужно было ничего доказывать.
Конец.