Двадцать четвертое сентября 1938 года, восемь часов двенадцать минут утра. Щёлковский аэродром под Москвой окутан серебристой предрассветной дымкой. На взлётной полосе замер, готовый к броску, ярко-алый бомбардировщик АНТ-37, гордо несущий на своём борту имя «Родина». По трапу поднимаются три фигуры в лётных комбинезонах. Их провожает взглядами и притихшим гулом сотен людей. Трещат затворы фотокамер, с тихим шелестом крутятся бобины киноплёнки.
Впереди — шесть с половиной тысяч километров до Дальнего Востока. Женский мировой рекорд дальности полёта. Но уже через двадцать шесть часов одна из них окажется в абсолютном одиночестве: посреди глухой, безмолвной тайги, без пищи, без компаса, с горсткой спичек и револьвером. Там, где каждый новый час будет балансировать на краю вечности.
Десять дней она будет сражаться на тончайшей грани между жизнью и смертью, а весь мир, затаив дыхание, станет следить за этой невероятной, отчаянной борьбой. Но прежде чем вы услышите эту историю до конца, подпишитесь на канал, чтобы не пропустить другие захватывающие повествования о советской эпохе. Здесь каждая судьба подобна триллеру, где на кону — человеческая жизнь. Командир экипажа — Валентина Гризодубова, тридцать один год.
Опытнейшая лётчица, чувствующая машину, как продолжение собственного тела. Второй пилот — Полина Осипенко, тридцать четыре года, виртуоз высшего пилотажа, женщина с стальными нервами. И штурман — Марина Роскова, двадцать шесть лет, самая молодая, мать четырёхлетней дочурки Тани. Хрупкая внешне, но с неведомым даже ей самой внутренним стержнем.
За плечами у Росковой — всего два прыжка с парашютом. Два учебных прыжка на родном аэродроме, под чутким руководством инструктора, в идеальных условиях. Запомните эту цифру. Очень скоро ей предстоит совершить третий прыжок, но это уже будет не учебная трель сирены, а зов судьбы.
Моторы «Родины» взревели, сорвав утреннюю тишину. Самолёт, тяжело разбежавшись, оторвался от земли и устремился в небо. Внизу остались толпы провожающих, остались мужья, дети, уютный миг покинутых домов. Впереди ждала неизвестность. Марина смотрела в иллюминатор своей застеклённой носовой кабины, отделённой от основного фюзеляжа. Это было её царство: здесь приборы, карты, штурманский стол. Отсюда она прокладывала курс в будущее. Но существовала одна роковая деталь: при посадке на брюхо эта кабина неминуемо превращалась в хрустальный гроб, разлетающийся на тысячи смертоносных осколков. Шансов уцелеть — не было.
Первые часы пути шли, как по нотам. Моторы пели ровную песню, машина была послушна рукам пилотов. За окном проплывали поля Подмосковья, сменившиеся лесами Владимирщины и плавными изгибами Волги. Раскова, склонившись над картами, делала пометки, сверяла координаты. Всё шло по плану. Но тайга — не та земля, что прощает чужие планы. После Казани небо потемнело, сгустившиеся облака наползли тяжёлой свинцовой массой, видимость упала до нуля. Гризодубова перешла на слепое пилотирование, доверившись лишь стрелкам приборов.
Раскова, напряжённо всматриваясь в белёсую пелену за стеклом, не видела ничего, кроме бесконечного, глухого молока тумана. А потом началось обледенение. За бортом — двадцать градусов мороза. Влага из облаков мгновенно смерзалась в лёд, окутывая винты, крылья, фюзеляж. Самолёт тяжелел на глазах.
Винты теряли хватку, скорость падала. Машина начала содрогаться, её вибрация проникала до костей. В наушниках прозвучал спокойный, но собранный голос Гризодубовой: «Даю полный газ, держитесь!» Моторы взвыли на пределе. Самолёт, казалось, весь напрягся, вступив в схватку со стихией. Секунды тянулись мучительно, и вот — характерный сухой треск. Глыбы льда, сорвавшись с лопастей, полетели прочь. Обороты восстановились, дрожь утихла. Пронесло.
Двадцать пять часов полёта. Пять утра двадцать пятого сентября. За бортом — абсолютная, беспросветная темнота. Роскова проверила топливные баки. Почти пусто. Минут на тридцать, от силы на сорок. Срочно нужна площадка для посадки. Гризодубова стала снижаться, пытаясь вырваться из облачного плена, увидеть землю. Две тысячи метров, полторы, тысяча… Наконец пелена расступилась, и то, что предстало перед глазами Росковой, заставило сердце сжаться. Тайга. Бескрайнее, бездушное море деревьев, уходящее к самому горизонту. Сплошной ковёр из сосен, елей, кедров. Ни просвета, ни дороги, ни намёка на ровную полоску земли. Между деревьями зловеще поблёскивали чёрные зеркала болот. Посадка здесь была равносильна самоубийству.
Голос Гризодубовой в наушниках прозвучал ровно, но Марина уловила в нём стальные нотки: «Марина, готовься к прыжку. Сейчас прыжок». Роскова замерла на мгновение. Два прыжка в жизни. Всего два. А сейчас — ночь, тайга, облака, ледяная неизвестность. Но выбора не было. В носовой кабине её ждала неминуемая гибель. Прыжок — единственный призрачный шанс. «Поняла, готовлюсь», — ответила Роскова. Голос был спокоен, хотя внутри всё превратилось в лёд.
Она быстро окинула взглядом кабину. Что взять? Карты без компаса бесполезны, но она машинально сунула их в нагрудный карман. Компас остался на столе — не успеть. Некогда! Складной нож — в карман. Револьвер ТТ, штатное оружие экипажа, — в кобуру на пояс. Коробка спичек — пятнадцать штук. Пересчитала на ощупь — в карман. Четыре конфеты-подушечки и небольшая плитка шоколада «Золотой ярлык» — весь аварийный запас штурмана — во внутренний карман. На ней была арктическая амуниция, подготовленная на случай вынужденной посадки на севере: шёлковое бельё, поверх — толстое шерстяное, меховая куртка, меховые брюки, унты на войлочной подошве, кожаный шлем, шерстяные перчатки. Всё вместе тянуло килограммов на пятнадцать. Двигаться было тяжело, но без этого в тайге ждала быстрая смерть от холода.
Раскова проверила парашют. Ранец на спине, стропы целы, кольцо на месте. Всё в порядке. Технически. Но между «технически в порядке» и прыжком в ночную тайгу зияла целая пропасть. Она открыла дверцу носовой кабины. Внутрь ворвался ураганный ветер. Рёв моторов, до этого приглушённый, оглушил её. Лютый холод обжёг лицо. Роскова ухватилась за край дверцы, глянула вниз. Темнота была почти осязаемой, непроглядной. Где-то там внизу была земля. Но какая…
«Прыгай! Немедленно!» — голос Гризодубовой прозвучал резко, повелительно. Топливо было на исходе. Каждая секунда промедления увеличивала риск для всех. Марина Роскова сделала глубокий, леденящий вдох. Перед глазами встала дочь. Танюша. Четыре года. Светлые косички, доверчивая улыбка. «Я вернусь, малышка. Обязательно вернусь». И шагнула в пустоту.
Падение. Ощущение, что всё внутри осталось наверху. Свист ветра в ушах. Тело кувыркалось в чёрной бездне. Раскова инстинктивно сгруппировалась, вытянулась в струнку, как учили.
Считала.
Раз… два… три… четыре… пять…
Рука потянулась к металлическому кольцу. Рывок.
Парашют раскрылся оглушительным, рвущим ночную тьму хлопком. Стропы натянулись, больно врезаясь в тело. Резкий рывок вверх, торможение, и вот она уже плавно, покачиваясь, опускалась вниз. Тишина. Странная, ватная, оглушающая тишина после рёва моторов. Лишь шёпот воздуха в куполе. Раскова висела в темноте, одинокая, раскачивающаяся под шелковым колоколом. Облака — выше. Земля — где-то внизу. А между ними — только она, затерянная в ночном небе над безбрежной тайгой.
Рёв моторов «Родины» удалялся, растворяясь в темноте. Самолёт уходил. Гризодубова будет искать место для посадки. Может, найдёт. Может, они с Осипенко выживут… Но сейчас не время об этом думать. Земля приближалась сквозь мрак. Роскова начала различать верхушки деревьев — высокие, острые, сомкнутые. Куда она приземлится? На ветви? На землю? В холодную трясину болота? Земля летела навстречу стремительнее, чем она ожидала. Деревья вырастали из темноты, превращаясь в громадные, чёрные исполины. Она попыталась дёрнуть за стропы, но в этой непроглядной тьме невозможно было понять, куда несёт. Впереди, прямо по курсу, вырисовался тёмный силуэт огромной сосны. Столкновение было неизбежно.
Удар.
Лес оглашается сухим, резким треском ломающихся ветвей. Хвоя бьёт по лицу, колючая и безжалостная. Купол парашюта, бессильно захлестнутый древесными лапами, замирает в чаще. Резкий рывок — и всё стихает. Несколько секунд она безвольно раскачивается на стропах, подобно маятнику, не в силах осмыслить произошедшее. Затем приходит понимание: она жива. Не разбилась. Осторожно, боясь поверить, шевелит руками и ногами — всё цело, всё слушается. Голова кружится от внезапной остановки, но мысли, на удивление, кристально ясны.
Раскова вглядывается вниз. Густая, почти осязаемая темень. Земля где-то близко, в нескольких метрах, но их не разглядеть. Метра три, четыре — не больше. Она начинает спускаться. Медленно, с величайшей осторожностью, ощупывая каждую ветвь, каждый сук перед тем, как перенести на него тяжесть тела. Кожа перчаток скользит по шершавой коре. Цепляется, из последних сил подтягивается, опускается ниже. Внезапно ветка с громким хрустом ломается у неё под ногой. Сердце на мгновение замирает, проваливаясь в бездну, но руки крепко держатся. Ещё усилие. Ещё.
Наконец, ступня нащупывает нечто твёрдое и неумолимое. Земля. Она ступает на неё всей тяжестью, отпускает натруженные пальцы, и дрожь, как отзвук пережитого ужаса, пробегает по ослабевшим ногам. Раскова падает на колени, судорожно хватая ртом холодный воздух. Она жива. Совершила прыжок в ночную тайгу и выжила. Это уже победа. Но что же дальше? Поднявшись, она медленно обводит взглядом окружающий мрак. Темнота непроглядная, абсолютная. Лишь смутные силуэты исполинских стволов, словно чёрные колонны, теряющиеся в вышине.
Её слух теперь улавливает каждый шорох ночного леса: таинственное потрескивание, шелест, доносящийся издалека уханье совы. Воздух густо пропах смолой, сыростью и прелой хвоей. Холодно. Температура уже перешагнула нулевую черту. Она напрягает слух. Может, где-то рядом приземлились Гризодубова, Осипенко? Может, они тоже прыгали? «Валя! Полина!» — кричит Раскова. Её собственный голос звучит чуждо, глухо и беспомощно, теряясь в частоколе деревьев. Эхо возвращается слабым, почти издевательским отзвуком.
Ответа нет. Она кричит ещё раз, из последних сил: «Есть кто-нибудь?! Отзовитесь!» В ответ — лишь гнетущая тишина, нарушаемая скрипом стволов на ветру и шорохом крон. Она одна. Это знание обрушивается на неё не сразу, а накатывает тяжёлой, холодной волной, оседая каменной тяжестью на сердце. Одна. Посреди бескрайней тайги. Ночью. Без компаса, без карты, которая что-то значит. С нею только револьвер, нож, пятнадцать спичек и четыре конфеты. Вот и всё её воинство.
Весь её арсенал в борьбе с безразличной и грозной дикой природой. Паника, коварная и цепкая, уже подкрадывается к горлу, сжимая его ледяной хваткой. Что делать? Куда идти? Как выжить? Раскова чувствует, как по телу пробегает мелкая, предательская дрожь. Не от холода — от страха. Первобытного, животного страха одиночества и полной беспомощности. Но она останавливает себя, делает глубокий, выверенный вдох. «Нельзя. Паника — враг. Первый и самый главный враг». Нужно думать. Только логично, только хладнокровно.
Что она знает? Самолёт летел на Дальний Восток. Значит, где-то там, впереди, должен быть Комсомольск-на-Амуре. Конечная точка их маршрута. Но сколько до него? Сто километров? Триста? Пятьсот? Без компаса это пустые цифры. Солнце… по солнцу можно определить направление. Но сейчас ночь. Нужно дождаться рассвета.
Раскова поднимает голову, пытаясь сквозь редкие просветы в кронах разглядеть небо. Звёзд не видно — облака. Луны тоже нет. Темнота абсолютна. Ждать. Придётся ждать до утра. А это значит — провести ночь здесь, в лесу. Первую ночь. Она начинает собирать валежник, нащупывая в темноте сухие, отломившиеся ветки, складывая их в кучу у подножия могучей сосны. Достаёт коробок. Пятнадцать спичек. Нужно беречь каждую, как зеницу ока. Выбрав самую сухую щепку, она чиркает. Огонёк вспыхивает, озаряя на мгновение крошечный круг — её лицо, руки, ближайшие стволы. Она подносит огонь к щепке, та, затрещав, загорается. Подкладывает хвою, тонкие прутики. Огонь разгорается. Маленький, робкий, но это — огонь. Свет. Тепло. Жизнь.
Она садится у костра, натягивает меховые брюки поверх лётного белья, плотнее закутывается в куртку. Пламя потрескивает, отбрасывая на стволы деревьев пляшущие, живые тени. В этом колеблющемся круге света — она. А за его пределами — бесконечная, тёмная тайга, полная неизвестности, опасности и тихой смерти. Раскова достаёт одну конфету, медленно кладёт её в рот. Сладость взрывается на языке, кажется самым невероятным вкусом на свете. Хочется съесть все четыре сразу, но она сдерживает себя. Четыре конфеты и плитка шоколада — всё. Их нужно растягивать. Может, на четыре дня. А дальше? Не думать о дальнейшем. Сейчас важно пережить эту ночь.
Холод, коварный и пронизывающий, пробирается даже сквозь одежду и тепло костра. Температура продолжает падать. Раскова поджимает колени к груди, обхватывает их руками, пытаясь согреться собственным дыханием. Зубы начинают выстукивать частую, непрошеную дробь. Тело содрогается мелкой, непрекращающейся дрожью. Лес вокруг наполнен звуками: треск ветки, шорох в кустах. И вдруг — отдалённый, протяжный вой. Волки.
Раскова замирает, вся превратившись в слух. Рука сама ложится на рукоять револьвера. Вой повторяется, потом затихает. Пока далеко. Она не спит. Боится закрыть глаза. Боится, что костёр погаснет. Боится, что из сгустившейся тьмы кто-то бесшумно подкрадётся. Она сидит, не отрывая взгляда от живого, трепещущего сердца костра, подкладывает в него ветку за веткой и думает. О доме. О маленькой Танечке. О муже, Сергее. Где-то там, за тысячу километров, они спят, и им не снится, что происходит с ней сейчас, что она одна в таёжной глуши борется за каждый вздох. «Я выживу, — шепчет Раскова в окружающую её беспросветную темноту. — Слышишь, тайга? Я выживу. Я вернусь к дочери. Обязательно вернусь».
Ночь тянется мучительно и бесконечно. Каждая её минута — отдельное испытание. Но Раскова держится. Сидит у костра, кормит его, борется с холодом и страхом, борется, потому что сдаться — значит умереть. А умирать она не намерена. Наконец, на востоке, едва заметная, проступает бледно-серая полоска. Рассвет. 25 сентября.
Первый день в тайге. Раскова пережила первую ночь. Она поднимается, с трудом разминая закостеневшие, затекшие ноги. Костёр догорает, спичек больше нет, но уже светает, и мир обретает очертания. Можно понять, куда идти. Раскова смотрит на восток, туда, где медленно разгорается заря. Там должен быть Комсомольск. Там — спасение. Нужно идти. Но сначала — найти самолёт. Гризодубова и Осипенко где-то рядом, может, в нескольких километрах. Может, они живы и ждут помощи. Раскова решает: будет искать подруг. Вместе шансов больше.
Она собирает свой парашют. Шёлк может пригодиться. Сворачивает тяжёлую, мокрую ткань, с трудом привязывает свёрток к поясу. Тащить неудобно, но бросить — рука не поднимается. Проверяет карманы: конфеты, шоколад, спички, нож, револьвер. Всё на месте. Это теперь её единственный, крошечный мир. Эти немногие вещи — тонкая, но единственная граница между жизнью и смертью. Раскова делает глубокий, полный груди вдох холодного утреннего воздуха и делает первый шаг прочь от места своего падения — вглубь тайги, навстречу неведомому. Идёт медленно, осторожно, продираясь сквозь чащу.
Лес вокруг пробуждается. Где-то высоко начинают перекликаться птицы, мелькает рыжая шубка белки. Вдалеке мерно, деловито стучит дятел. Обычная, вечная жизнь тайги, равнодушная к маленькой, хрупкой фигурке в лётной куртке, с трудом преодолевающей бурелом. Марина Раскова идёт. Один шаг. Ещё один. Ещё. Не зная, что впереди — девять долгих дней испытаний, которые проверят её на прочность так, как не проверяло ещё ничего в жизни. Не зная, что она выживет и её имя станет легендой.
День первый. 25 сентября.
Утро в тайге наступает медленно, неохотно, будто сквозь толщу воды. Серый, бесцветный свет с трудом пробивается сквозь плотный полог крон, превращая лес в загадочный лабиринт из теней и размытых полутеней. Раскова идёт уже часа два. Направление выбрано наугад, туда, где, как ей кажется, мог упасть самолёт. Но тайга повсюду одинакова: бесконечные коридоры из сосен, елей, кедров, бурелом под ногами, скользкий мох и валежник. Идти в пятнадцати килограммах арктического обмундирования — настоящая пытка. Температура поднялась до десяти градусов тепла. В меховых брюках и тяжёлой кожаной куртке на меху Раскова просто задыхается. Пот ручьями стекает по спине, заливает глаза. Каждый шаг даётся с невероятным усилием. Парашют, привязанный к поясу, то и дело цепляется за ветки, тянет назад, как якорь.
Она останавливается, снимает куртку, стягивает меховые брюки, оставаясь в лётном белье и шерстяном свитере. Всю снятую одежду она сворачивает в огромный, неуклюжий тюк, связывая его стропами от парашюта. Нести его невыносимо тяжело и неудобно, но бросить — страшно. Ночью этот мех будет единственным спасением от холода. Раскова взваливает тюк на плечо, чувствуя, как ремни впиваются в тело, и продолжает путь. Дышать стало легче, но груз по-прежнему непомерен. Плечо ноет, спина просит о пощаде. Она старается не думать об этом, заглушая боль одним-единственным словом, повторяемым про себя, как мантру: «Шаг. Ещё шаг. Главное — двигаться».
Часа через три она выходит к болоту. Огромное, метров семьдесят в поперечнике, оно лежит на её пути мрачным, неподвижным пятном. Вода чёрная, густая, затянутая чахлой ряской. В воздухе висит тяжёлый, сладковато-гнилостный запах тления и болотного газа. По краям, словно крики о помощи, торчат обломанные, голые стволы мёртвых деревьев.
Серые, страшные, как обнажённые кости скелетов. Обходить придётся долго. А может, стоит рискнуть и перейти? Роскова осторожно ступает на самый край. Нога проваливается мгновенно — по щиколотку, по колено. Земля под ногой не твёрдая, а вязкая, засасывающая жижа. Раскова инстинктивно отпрыгивает назад, падает на твёрдую почву. Сердце колотится, отдаваясь в висках. Ещё шаг — и могла бы увязнуть, а там... смерть.
Медленная, мучительная. Никто и не узнает, где она пропала. Приходится обходить. Болото тянется длинной извилистой полосой. Раскова идёт вдоль края, петляет, теряет время, теряет направление. К полудню уже не понимает, где восток, где запад. Солнце спряталось за плотными облаками. Ориентиров нет. Она останавливается на небольшой поляне, падает на землю, ложится на спину.
Дышит тяжело, с хрипом. Горло пересохло насквозь. Когда она последний раз пила? Вчера вечером, перед вылетом. Больше суток без воды. Нужно найти ручей, источник, что угодно. Она встаёт, замирая, прислушивается. Где-то слева доносится слабый журчащий звук. Вода. Раскова идёт на звук, продирается сквозь колючие кусты, выходит к ручью. Узкий, сантиметров тридцать в ширину, но чистый. Вода бежит по камням, прозрачная, холодная.
Раскова падает на колени, зачерпывает воду ладонями, пьёт жадно, с жадностью отчаяния. Ледяная вода обжигает горло, но она не останавливается. Пьёт, пока не напьётся. Потом умывается, смывает пот и липкую грязь с лица. Холод освежает, возвращает ясность мыслям. Она сидит на берегу, смотрит на бегущую воду. Ручей течёт куда-то. Ручьи впадают в реки. Реки ведут к людям.
Может, стоит идти вдоль ручья? Логика проста, но это хоть какой-то план, ниточка надежды. Раскова поднимается, берёт свой тюк и идёт вдоль воды. Идти здесь легче. Берега более ровные, меньше бурелома. Но ручей петляет, извивается, заставляет снова терять направление. К вечеру она снова не понимает, куда движется, — просто идёт за водой, надеясь, что та выведет к спасению.
Солнце клонится к закату. Становится холоднее, пронизывающе. Раскова понимает: нужно готовиться ко второй ночи. Находит место под большой елью с густыми, опущенными до земли ветвями. Здесь суше и защищённее от ветра. Собирает валежник. Много валежника. Вчерашний опыт научил: дров нужен запас. Складывает ветки в кучу, готовит растопку, достаёт спички.
Четырнадцать осталось. Одну использовала вчера. Каждая на счету. Чиркает, спичка вспыхивает жёлтым огоньком. Подносит к растопке, огонь схватывается быстро. Раскова аккуратно подкладывает ветки потолще, костёр разгорается, оживает. Тепло и свет в наступающих сумерках — бесценны. Она натягивает меховые брюки, куртку, садится ближе к огню, достаёт одну конфету, вторую из четырёх, медленно рассасывает её.
Во рту взрывается сладость, но желудок требует настоящей еды. Голод — это уже не просто неприятное чувство, это тупая, ноющая боль. Раскова смотрит на оставшиеся три конфеты и плитку шоколада. Завтра — конфета, послезавтра — конфета, после-послезавтра — последняя конфета и шоколад. Четыре дня еды. А дальше... она пытается не думать об этом. Смотрит в костёр, слушает убаюкивающий треск пламени.
Ночь опускается на тайгу, чёрную и безмолвную. Холод становится жёстче, колючим. Температура снова падает ниже нуля. Раскова кутается в куртку, придвигается почти вплотную к огню. Ночь вторая проходит тяжелее первой. Тело ноет от напряжения, от долгой ходьбы, от пронизывающего холода. Раскова дремлет урывками, постоянно просыпается, подкладывает дрова. В коротких снах видит дом, тёплую постель, дочь...
А просыпается — холодная тайга, леденящее одиночество и страх. День второй. 26 сентября. Раскова поднимается с трудом. Мышцы затекли, ноги ноют. Голод стал острее, живее. Она съедает третью конфету. Остаётся одна и плитка шоколада на два дня. Продолжает идти вдоль ручья. Ручей постепенно расширяется, превращается в небольшую, но уже настоящую речку. Это хороший знак.
Большая вода — больше шансов выйти к людям. Раскова идёт вдоль берега, цепляясь за эту надежду, как за спасительную соломинку. К обеду выходит на отмель. Песок, мелкая галька. И посреди отмели — следы. Человеческие следы. Чёткие отпечатки подошв на влажном песке. Раскова замирает, сердце бешено колотится, готовое вырваться из груди. Следы... Здесь был человек. Недавно.
Она падает на колени, изучает следы, словно священные письмена. Свежие, может, день назад, может, два. Мужские, крупные. Охотник, рыбак — неважно. Главное — человек. Живой человек где-то рядом. «Эй!» — кричит Раскова изо всех сил. Голос срывается, хриплый от обезвоживания, но громкий. «Есть кто-нибудь? Помогите!» Эхо отражается от противоположного берега. Потом — тишина. Только шум воды.
Раскова кричит снова: «Помогите, я заблудилась!» Голос дрожит, слёзы подступают к самому горлу. Так близко... Человек был так близко. Но никто не откликается. Тайга безмолвствует. Следы ведут вдоль берега, потом сворачивают в лес. Раскова идёт по ним. Надежда пылает в ней ярким, ослепительным пламенем. Сейчас, вот-вот, она найдёт того, кто оставил следы. Найдёт избушку, зимовье, что угодно. Спасение близко.
Но следы теряются. Среди деревьев, на твёрдой земле, покрытой хвоей, их не видно. Раскова мечется, ищет, ползает на коленях — не находит. Час ищет. Два. Следов нет. Надежда гаснет так же быстро, как вспыхнула — оставляя после себя пепел и пустоту. Она садится на землю, обхватывает голову руками. Была так близко... так близко к человеку, к спасению, и упустила. Слёзы катятся по грязным щекам. Первый раз за два дня она позволяет себе заплакать. Плачет тихо, безнадёжно, беззвучно. Потом вытирает слёзы рукавом, встаёт. Слёзы не помогут. Нужно идти дальше.
Возвращается к реке, продолжает путь вдоль неё. Просто идёт. Потому что останавливаться — значит, сдаться. К вечеру силы почти на исходе. Голод стал невыносимым, всепоглощающим. Раскова съедает последнюю, четвёртую конфету. Остаётся только плитка шоколада. Завтра съест половину, послезавтра — вторую половину. И всё. Дальше — ничего.
Она пытается найти что-то съедобное в лесу. Видит гриб. Рыжик или подберёзовик — не разберёт, но боится. А вдруг ядовитый? Отравится — и тогда точно конец. Оставляет гриб, идёт дальше. Находит куст с ягодами — красные, мелкие, брусника или что-то другое. Она не знает. В городе она никогда не интересовалась ботаникой. Рвёт несколько ягод, нюхает. Запах кислый, свежий.
Осторожно кладёт одну в рот. Горчит, но не сильно. Глотает, ждёт. Если ядовито — начнёт тошнить. Проходит минут десять — ничего. Раскова съедает ещё горсть. Желудок немного успокаивается. Она собирает полные карманы ягод. Это не полноценная еда, но хоть что-то. Шоколад нужно беречь пуще всего.
Ночлег третий. У реки, под большим кедром, Раскова разжигает костёр. Тринадцать спичек осталось. Ест ягоды, запивает водой из реки. Холод пробирается глубже с каждой ночью. Тело начинает терять последние запасы. Терморегуляция ухудшается. Она дрожит даже у костра. Засыпает на несколько минут, просыпается от леденящего холода, подкладывает дрова, снова засыпает, снова просыпается. Так — всю ночь.
К утру она выглядит как призрак. Глаза запали, лицо осунулось, губы потрескались. День третий. 27 сентября. Раскова встаёт с трудом. Тело отказывается слушаться, голова кружится. Съедает половину плитки шоколада. Сладость даёт кратковременный прилив энергии, но ненадолго. Идёт дальше вдоль реки. Шаги медленные, тяжёлые, будто ноги влиты из свинца.
Останавливается каждые полчаса, садится, отдыхает, пьёт воду, ест ягоды, когда находит кусты. К обеду случается то, чего она боялась больше всего. Из кустов, метрах в двадцати впереди, выходит медведь. Огромный, бурый, с маленькими, блестящими глазками и мощными лапами. Каждая — размером с её голову. Медведь останавливается, поднимает морду, принюхивается, видит Роскову.
Время замирает. Несколько секунд, растянувшихся в вечность, они смотрят друг на друга. Роскова не дышит. В голове проносятся обрывки знаний: медведей нельзя пугать резкими движениями. Нельзя убегать — догонит. Нельзя поворачиваться спиной. Нужно медленно отступать. Или стоять. Или... Медведь делает шаг вперёд, фыркает, опускается на четыре лапы. Ещё шаг.
Руки Марины двигались будто в тягучей, вязкой смоле — невыносимо медленно, неохотно. Пальцы нащупали холодную кожаную кобуру, расстегнули клапан, обхватили рукоять пистолета. Тяжелый ТТ вышел наружу с глухим скольжением металла. Щелчок взведенного курка прозвучал в звенящей тишине подобно раскату грома.
Медведь замер, его могучий лоб нахмурился. Маленькие, глубоко посаженные глаза уставились на женщину с мрачным, непостижимым любопытством. Марина подняла оружие. Руки предательски вздрагивали, сводя на нет всякую возможность прицелиться. Дуло ходило ходуном, описывая неуверенные круги в воздухе. «Уходи… — едва слышно, на грани дыхания, вымолила она. — Уйди, прошу тебя». Исполин сделал еще один неспешный, властный шаг. И тогда она спустила курок.
Грохот, рвущий тишину в клочья, оглушительный и жестокий. Пуля, уносясь куда-то вверх, застряла в кронах, но звук ударил по ушам, по сознанию. Зверь вздрогнул всем телом, рявкнул — коротко и грозно. И Марина выстрелила снова. И еще. Три раза подряд. Не целясь, лишь пытаясь оглушить, ослепить, отогнать этот живой ужас, нависший над ней. Медведь развернулся с удивительной для его массы легкостью и бросился прочь. Мощные толчки лап, треск ломаемых кустов, шум удаляющейся громады — и наступила тишина, еще более оглушительная, чем выстрелы.
Марина стояла, все еще сжимая в онемевших пальцах револьвер. Дрожь пронизывала все её существо, от колен до сведенных челюстей. Ноги вдруг стали ватными, земля ушла из-под них, и она осела на холодную, жесткую почву, не в силах удержать собственное тело. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и беспорядочно, грозясь разорвать грудную клетку. Она могла умереть. Сейчас, только что. Когти и клыки могли положить конец всему. Но она выжила. Снова.
Взгляд упал на оружие. В магазине оставалось четыре патрона. Всего семь. Три ушло на того, кто пришел из ночи. Беречь. Нужно беречь каждую пулю. Она сидела так, может, десять минут, а может, целую вечность, пытаясь загнать обратно в грудь вырвавшееся оттуда сердце. Потом поднялась и пошла дальше, потому что остановиться — значило согласиться на ту смерть, которая только что отвернулась от неё.
К вечеру взгляд выхватил из полумрака величественный кедр, ветви которого гнулись под тяжестью темных шишек. Она собрала несколько упавших, разбила камнем крепкую скорлупу. Мелкие, маслянистые ядрышки, пахнущие смолой и жизнью, стали лучшей, самой желанной едой за все эти три дня. Они давали не сытость, а надежду — крохи сил, разливаемые по истощенным сосудам. Наполнив карманы про запас, она побрела к месту ночевки.
Четвертая ночь. Огонь костра пожирал сырые ветви. Осталось двенадцать спичек. Она ела орехи, запивая ледяной водой, и думала. О медведе. О том, как тонка грань. О том, что гул выстрелов, возможно, разнесся далеко по тайге, став маяком не только для спасителей, но и для других опасностей. Но никто не пришел. Только ночь, обволакивающий холод и всепоглощающее, бездонное одиночество.
День четвертый, 28 сентября. Она открыла глаза в молоке. Густой, непроницаемый туман окутал мир, сократив его до размеров шатрового круга света от давно потухших углей. Видимость — три шага, не больше. Поднявшись, она сделала несколько неосторожных шагов от своего убежища — и костер исчез. Словно его и не было. Паника, острая и тошнотворная, ударила в поджилки. Она закрутилась на месте, вглядываясь в белесую пелену, не видя ни зги. А потом — слабый багровый отсвет, призрачный, как воспоминание. Она поползла на свет и наткнулась на теплое пепелище. Заблудилась в двух метрах от дома.
Туман не отпускал весь день. Она просидела у костра, боясь отлучиться даже по нужде. Съела последний ломтик шоколада, грызла орехи, пила воду и ждала. Ждала, когда мир вернет ей себя. К вечеру пелена начала редеть, но день был уже безнадежно потерян. Целые сутки простоя в безвременье. Она с горечью осознала: она в ловушке. Не только у тайги, но и у собственной немощи. Четвертый день, а спасения все нет.
И вот, этой ночью, глядя в живое, ненасытное пламя, она впервые позволила себе подумать о смерти всерьез. Что, если так и не найдут? Что, если она уснет здесь, у этого огня, и больше не проснется? А Таня… Таня будет ждать. Будут идти дни, месяцы, годы, а мать так и останется лежать где-то в глухой чаще, став частью лесного перегноя, пищей для червей и воронья. Эти мысли были черными, тяжкими, они давили на грудь, выжимая из глаз тихие, беззвучные слезы. Капли падали на угли, шипели и умирали, превращаясь в ничто.
Но потом, из самых глубин, из того уголка души, где теплится последняя искра, поднялось сопротивление. Тихий, но отчетливый внутренний голос. «Нет. Не сейчас. Не так. Ты должна бороться. Ради Тани. Ради себя самой». Она вытерла лицо грязным рукавом. «Я выживу, — прошептала она во тьму, обращаясь к звездам, скрытым кронами. — Обязательно выживу». И, сама не зная почему, поверила в это.
День пятый, 29 сентября. Ее разбудила собственная дрожь. Холод, острый и цепкий, пробрался сквозь все слои одежды, въелся в кости, в самое нутро. Костер погас — она заснула и не подбросила вовремя дров. За ночь температура рухнула до минус пяти. Пальцы на ногах не чувствовались, стали чужими, восковыми. С трудом стянув унты, она принялась растирать ступни. Кожа была мертвенно-бледной. Обморожение.
Нужно двигаться. Заставлять кровь бежать быстрее. Она встала, начала притоптывать, размахивать руками, как марионетка. Постепенно в онемевшие конечности вернулось чувство — жгучее, болезненное, нестерпимое покалывание. И это была хорошая боль. Боль живого.
Еды не осталось. Вчерашний шоколад был последним. В кармане — жалкая горсть орехов. Она медленно разжевывала их, растягивая удовольствие. Желудок, сжатый в голодный спазм, требовал настоящей пищи. Где ее взять? В памяти всплыли обрывки знаний: кора… Подошла к березе, срезала ножом узкую полосу. Жевание горькой, вяжущей массы вызвало рвотный позыв. Выплюнула. Попробовала внутренний слой — не намного лучше. Желудок взбунтовался.
Хвоя. В ней витамины. Сорвала еловую лапку, положила колючие иголки в рот. Смолистый, терпкий вкус заполнил все. Горько, но можно терпеть. Она проглотила, и организм, отчаянный, принял эту жертву. Это не еда. Это отсрочка.
Идти. Только идти. Река — единственный проводник, нить Ариадны в этом зеленом лабиринте. Рано или поздно она должна привести к людям. Обязана. Она взвалила на плечи свой тюк — и он показался втрое тяжелее, будто налитым свинцом. От голода, холода и бессонницы тело стало чужим, непослушным. Каждый шаг давался усилием воли. Километр, два… Глаза заволакивало пеленой, ноги путались. Она останавливалась, падала грудью на прохладный ствол дерева, ловила ртом воздух, и снова шла.
К полудню река сделала широкий изгиб, открыв песчаную косу. И на песке — четкий след присутствия человека: старое кострище. Марина рухнула на колени рядом, жадно разгребла золу пальцами. Она была холодной, но цвет — серый, не черный. Значит, огонь горел здесь не так давно, дней пять-семь назад. Осмотрелась. И увидела: у самой воды, полузарывшись в песок, лежала ржавая консервная банка. Она схватило её, как драгоценность. Советская тушенка. Выцветшие буквы читались с трудом, но они были! Охотники. Здесь были люди!
В груди что-то екнуло — сладкий и болезненный укол надежды. «Эй! — крикнула она, и голос сорвался в хрип. — Есть тут кто?! Помогите! Я заблудилась!» Она кричала из последних сил, но тайга лишь возвращала ей эхо, глухое и равнодушное.
Следы. Затоптанные, неясные, но следы сапог вели от костра вдоль берега, а потом сворачивали в чащу. Она пошла по ним, впиваясь глазами в землю. Через сто метров они растворились в хвое и мху. Бесследно. Она замерла в растерянности. Люди были здесь так близко. Где они теперь? Может, где-то рядом избушка, зимовье? Она металась по лесу, описывая всё расширяющиеся круги, искала затесы на деревьях, тропку — любую примету. Ничего. Только бескрайний, молчаливый лес. Три часа безнадежных поисков. К вечеру стало ясно: если убежище и есть, она его не найдет. Можно пройти в ста шагах и не заметить.
Она вернулась на косу. Решила ждать. Вдруг охотники вернутся сюда? Развела костер из оставшегося хвороста. Спичек оставалось одиннадцать. Сидя у огня, она смотрела на темнеющую воду. Голод точил её изнутри стальным червем. Она жевала хвою, пила воду, пытаясь обмануть пустоту в животе. Безуспешно.
Пятая ночь стала самой тяжелой. Холод проникал до самых костей, высасывая последнее тепло. Она лежала у огня, свернувшись калачиком, но дрожь сотрясала её не переставая. Зубы выбивали дробь. Организм, истощенный до предела, уже не мог согреться сам. Жар костра не достигал ее кожи, застревая где-то в ледяном коконе. И где-то в глубине ночи, сквозь дремоту, она услышала осторожный шорох.
Открыла глаза. За пределами дрожащего круга света, в густой тьме, застыли два холодных зеленых огонька. Не мигая, неподвижно, они смотрели прямо на нее. Что-то стояло там, в пяти шагах. Она затаила дыхание, вжимаясь в землю. Волк? Рысь? Призрак тайги? И тишина между ними стала густой, как смола, и тягучей, как сама смерть.
В кромешной тьме ничего невозможно разобрать. Раскова медленно, почти незаметно, тянется к револьверу, лежащему рядом. Пальцы нащупали холодную сталь и сжались на рукоятке до белизны костяшек. Глаза, широко раскрытые во мраке, продолжают неподвижно вглядываться в черноту. Проходят секунды. Целая вечность.
Затем они разворачиваются и тают во тьме. Шорох отступает, растворяясь в тишине. Тишина становится абсолютной, звенящей. Раскова лежит, замерши с оружием в дрожащей руке. Дрожит не от холода — от страха, пронизывающего до глубины души. Ночная тайга полна хищников. Она в ней — добыча. Слабая, беспомощная, легкая добыча. Лишь огонь костра и угроза оружия удерживают их на грани. Но что, если пламя угаснет? Что, если патроны иссякнут? Она не спит до самого рассвета, просто лежит у тепла, сжимая револьвер, вслушиваясь в каждый шелест, каждый треск.
День шестой. 30 сентября.
Утро встречает моросящим дождем — холодным, мелким, неумолимым. Раскова промокает насквозь менее чем за полчаса. Одежда наливается тяжелой влагой. Унты хлюпают при каждом шаге, собранные дрова отсырели. Она пытается разжечь огонь, но сырая древесина лишь тлеет, отказываясь вспыхивать. Спичка за спичкой гаснут в её пальцах. Остается восемь. Восемь последних, бесценных спичек.
Раскова перестает пытаться, бережет драгоценные серные головки. Она сидит под скудным прикрытием дерева, дрожа от пронизывающего холода и сырости, жует горькую хвою, пьет дождевую воду, стекающую с листьев. И ждет. Ждет, когда дождь прекратится. К вечеру дождь наконец утихает, но весь мир вокруг остается мокрым, пропитанным влагой. Раскова собирает самые сухие щепки, какие только может отыскать. С величайшей осторожностью готовит растопку, берет одну спичку — седьмую из восьми оставшихся, чиркает, прикрывает хрупкое пламя ладонью от ветра, подносит к сухой трухе. Слабый дымок...
Огонь схватывается. Раскова, затаив дыхание, раздувает его, подкладывает щепу. Костёр разгорается, даря долгожданное, спасительное тепло. Она сушит у огня одежду, сушит своё измученное тело. Каждая кость ноет от боли. Голод стал постоянным, назойливым спутником, но она уже почти привыкла. Научилась не замечать сводящую спазмами пустоту в желудке, просто существовать с ней.
Ночь шестая. Раскова сидит у костра, её взгляд утопает в языках пламени. Мысли текут медленно, вязко, как смола. Шесть дней в тайге. Это половина пути или только начало? Сколько еще выдержит её тело? Дрожащей рукой она достает из кармана фотографию — мятый, потрепанный, но все еще различимый листок. С него улыбается Татьяна, крепко прижимая к себе куклу. Раскова смотрит на дочь, и по её запыленным щекам беззвучно текут слезы. «Прости, Танюша...» — шепчет она в тишину. — «Прости, что не могу вернуться к тебе. Я так старалась...»
Но потом она резко качает головой. Нет. Еще не кончено. Пока она дышит — есть шанс. Она прячет фотографию обратно, ближе к сердцу. «Я вернусь, малышка. Обещаю.»
День седьмой. 1 октября. Раскова просыпается и понимает, что не может подняться. Тело не слушается, ноги не держат. Она лежит у потухшего кострища, глядя в серое, безучастное небо. Можно просто остаться здесь. Закрыть глаза и позволить всему закончиться. Так безумно устала... Но затем в памяти всплывает лицо дочери. Данное себе обещание. Она обещала вернуться. Стиснув зубы, Раскова опирается на ослабевшие руки, с нечеловеческим усилием поднимается, шатается, но стоит. Маленькая победа. Но всё же победа.
Идти дальше нет сил. Раскова решает остаться на песчаной отмели, ждать. Вдруг пролетит самолёт. Нужен сигнал. Она собирает большую кучу хвороста, складывает на самом открытом месте. Если увидит — подожжет. Дым будет виден издалека. Весь день она проводит на отмели, не отрывая глаз от неба. Небо пусто. Ни гула моторов, ни надежды. К вечеру приходит горькое понимание: её никто не ищет. Или ищут, но не здесь.
Ночь седьмая. Раскова разжигает костер. Осталось шесть спичек. Ложится рядом, кутаясь в куртку, и проваливается в сон почти мгновенно — измученный организм требует своего. Ей снится дом. Тепло, накрытый стол. Татьяна смеётся и тянет к ней ручки. Раскова обнимает дочь, и её переполняет безмерное счастье... А потом она просыпается. Холодная тайга, ледяное одиночество, грызущий голод. Сон оказался жесток.
День восьмой. 2 октября. Раскова едва жива. От голода тело пожирает само себя, выжигая мышцы, чтобы поддержать искру жизни. Она похудела на десять килограммов. Кожа натянута на скулах, лицо осунулось, глаза глубоко запали. Она передвигается медленно, опираясь на палку. Жует хвою, пьет воду. Существует. Просто существует из последних сил.
К полудню она слышит звук. Далекий, едва уловимый, но неоспоримый. Не шум реки и не ветер. Гул моторов. Самолет. Раскова вскакивает, впивается глазами в небо. Там, высоко, блеснула крошечная точка. Самолет летит неторопливо, явно высматривая что-то. «Я здесь! — кричит она, и голос срывается на хрип. — Здесь!» Она хватает спичку, пятую из шести, чиркает, подносит к заранее сложенной пирамиде из веток.
Огонь вспыхивает, и белый столб дыма устремляется ввысь. Раскова машет руками, прыгает, кричит изо всех сил: «Сюда! Посмотрите сюда!» Самолет продолжает лететь мимо, не замечая. Слишком высоко. Он скрывается за линией горизонта. Звук моторов затихает, и Раскова падает на колени. Они были так близко... Невыносимо близко. Слезы катятся градом по её лицу. Она лежит на песке и рыдает, не в силах сдержать отчаяние. Но потом... она слышит снова. Гул возвращается! Самолет разворачивается, идет обратно, ниже. Намного ниже! Они увидели дым!
Раскова вскакивает, машет над головой своей курткой. Самолет делает круг над рекой, снижаясь еще. Из кабины кто-то машет рукой. Они видят её! Они нашли! Посадить машину негде, но самолет делает еще круг и сбрасывает груз. Мешок на парашюте плавно опускается, касаясь земли в тридцати метрах от неё.
Раскова бежит. Спотыкается, падает, поднимается и снова бежит. Добирается до мешка, срывает парашют, дрожащими, не слушающимися руками развязывает завязки. Внутри — еда: хлеб, консервы, сахар, термос с горячим чаем, теплая одежда, спички. Целая, полная коробка спичек! И записка. Раскова разворачивает клочок бумаги, читая сквозь пелену слез: «Держитесь. Помощь выходит завтра утром. Гризодубова и Осипенко живы. Ждем вас. Вся страна следит за поисками. ЖИВЫ».
Валя и Полина живы... Помощь уже в пути. До завтра — всего один день. Раскова прижимает записку к груди, к самому сердцу. Она выжила. Она справилась. Руки трясутся так сильно, что она едва может открыть консервную банку. Тушенка жирная, невероятно ароматная. Раскова зачерпывает ее пальцами и ест. Вкус взрывается во рту — забытый, божественный вкус настоящей еды.
Она ест жадно, захлебываясь. Желудок сжимается, протестуя против неожиданной пищи, но она не может остановиться. Хлеб мягкий, душистый. Она откусывает огромный кусок и медленно, с наслаждением жует. Слезы текут ручьями, но она их не замечает. Ест и плачет. Плачет от счастья, от облегчения, от того, что кошмар подходит к концу.
Она пьет чай из термоса — горячий, сладкий. Он обжигает губы, но она пьет большими глотками. Тепло разливается изнутри, согревая даже кончики пальцев, самые закоченевшие кости. Наевшись, её начинает бить дрожь. Реакция. Все эмоции, что она сдерживала восемь долгих дней, вырываются наружу. Раскова сидит на песке, обхватив колени руками, и её трясет. Смех переходит в рыдания, рыдания — в смех. Истерика. Но она не пытается с ней бороться — просто отпускает.
Потом, успокоившись, она разжигает костер. Теперь спичек — целая коробка. Огонь вспыхивает легко, ярко, почти радостно. Раскова садится у живого тепла, кутается в теплую одежду из мешка, пьет еще чаю, ест еще хлеба.
Ночь восьмая. Последняя ночь в одиночестве. Раскова сидит у костра, глядит на расчистившееся небо, усыпанное мириадами звезд. Где-то там, среди этих звезд, летают самолеты. Её искали. О ней помнили. Она не была одна. Никогда не была по-настоящему одна. Она засыпает у костра крепко, спокойно. Впервые за восемь дней — без кошмаров.
Девятый день. 3 октября. Раскова просыпается от голосов. Она открывает глаза и видит: по берегу реки идут люди. Человек десять — поисковая группа: охотники, проводники, военные. «Здесь! Я здесь!» — кричит Раскова. Голос еще хриплый, но полный силы.
Люди оборачиваются, замечают её, бегут к ней, окружают, осторожно помогают встать. Лица вокруг — добрые, озабоченные, родные. Кто-то протягивает флягу с водой, кто-то накидывает на её плечи теплое одеяло. «Товарищ Раскова, вы живы? Ранены?» — спрашивает командир группы, мужчина лет пятидесяти с проседью в усах. В его глазах — неподдельное облегчение.
«В порядке», — отвечает Роскова. «Могу двигаться».
«Путь неблизкий, километров пять. Одолеете?»
«Одолею».
Её ведут вдоль речного берега. Марина идёт, придерживаясь за плечо проводника. Ноги ватные, едва слушаются, но всё же не подкашиваются. Через два часа они выходят к временному лагерю: палатки, дымящиеся костры, люди. И среди них — Гризодубова и Осипенко, живые, невредимые.
Они посадили самолёт на болото, сумели выжить и всё это время ждали. Марина замечает их и бросается вперёд, почти падая в объятия подруг. Три лётчицы стоят, крепко обнявшись, и плачут. Плачут без стыда, от переполняющего душу счастья, что все они целы.
«Безумная ты», — произносит Гризодубова, слегка отстраняясь. «Девять дней одна… Как ты смогла?»
«Не знаю», — честно признаётся Роскова. Просто шла вперёд. Не позволила себе сдаться.
«Ты настоящая, — тихо говорит Осипенко. — Железная».
Раскова лишь покачивает головой. Она не чувствовала себя железной. Просто… очень хотела жить. До последнего вздоха хотела.
Их вывозят вертолётом в Комсомольск-на-Амуре, оттуда — в Москву. Госпиталь, врачи, бесконечные осмотры. Диагноз: крайнее истощение, обморожение, обезвоживание — но она жива. Через месяц — Красная площадь, торжественное награждение. Все трое становятся Героями Советского Союза, первыми женщинами, удостоенными этого звания.
Но для Расковой главное — не ордена. Главное — она дома, рядом с Татьяной, со своей семьёй. Она жива.
Москва, ноябрь 1938 года. Центральный военный госпиталь. Раскова лежит в палате с белоснежными, натянутыми простынями и смотрит в потолок. Прошло уже три недели после спасения. Тело восстанавливается медленно, неохотно. Потеря веса — двенадцать килограммов. Обморожение пальцев ног второй степени — врачи едва сумели избежать ампутации. Истощение. Но самое важное — она дышит, она здесь.
По ночам её преследуют кошмары. Во сне — бескрайняя тайга, безжалостный лес, болото, затягивающее в холодную топь. Из чащи поднимается медведь… Раскова просыпается в ледяном поту, на мгновение теряясь, не понимая, где находится. Медсёстры прибегают на шум, успокаивают, дают капли валерианы, но кошмары возвращаются каждую ночь. Врач-психолог объясняет: это естественная реакция на пережитый запредельный стресс.
Организм столкнулся со смертельной угрозой. Психика теперь перерабатывает пережитое. Нужно время. Раскова кивает, но где-то в глубине души знает: некоторые раны не заживают никогда. Тайга изменила её. Что-то внутри надломилось — и в то же время закалилось, превратилось в сталь.
Татьяна приходит каждый день. Четырёхлетняя девочка поначалу пугалась, смотрела на исхудавшую, измождённую женщину в больничной рубахе и пряталась за бабушку. «Это не моя мама», — шептала она. И была по-своему права.
Марина стала другой. Но постепенно Танечка привыкает. Мать читает ей сказки, рисует смешных зверей, обнимает перед сном. Девочка оттаивает, снова начинает называть её мамой. И каждый раз, когда дочь прижимается к ней, Раскова вспоминает ту самую ночь в тайге, когда смотрела на потёртую фотографию и давала обещание вернуться. Она его сдержала.
Седьмое ноября, день годовщины Октябрьской революции. Раскову, Гризодубову и Осипенко вызывают в Кремль. Официальная церемония. Сталин лично вручает им золотые звёзды Героев Советского Союза. Первые женщины, получившие это высокое звание. История. Раскова стоит на трибуне в новом, тщательно отглаженном мундире, улыбается фотографам. Вспышки камер слепят глаза. Оркестр играет торжественный марш.
Толпы на площади аплодируют, кричат «ура!». Но Марина чувствует себя не на своём месте. Ей неловко от этого всеобщего внимания, от восторженных взглядов. Она просто выжила. Делала то, что было необходимо. Разве это подвиг?
После церемонии журналисты окружают её плотным кольцом, забрасывая вопросами.
— Товарищ Раскова, правда, что вы отстреливались от медведя?
— Правда, — коротко отвечает она.
— Вы не боялись?
— Боялась. Боялась каждую секунду.
— Что же помогло вам выжить?
Раскова задумывается на мгновение, потом говорит тихо, но чётко:
— Дочь. Я обещала ей вернуться. Не могла нарушить это обещание.
Журналисты торопливо записывают, щёлкают затворами. На следующий день все газеты выходят с её портретом на первой полосе. «Несломленная женщина-Робинзон», «Героиня тайги»… Слава обрушивается на неё лавиной. Раскову возят по всей стране. Митинги, встречи с трудовыми коллективами, выступления в школах. Везде — речи, цветы, горячие аплодисменты. Она рассказывает о выживании, о тайге, о том, как важно не сдаваться, даже когда кажется, что сил уже нет. Люди слушают, затаив дыхание. Девушки после встреч подходят и с горящими глазами говорят: «Я тоже хочу стать лётчицей. Как вы».
Весной 1939 года её назначили инструктором в Центральную лётно‑техническую школу ОСО АВИАХИМа. Раскова учит молодых штурманов навигации, работе со сложными приборами, но главное — учит не поддаваться панике в экстремальных ситуациях.
«Паника убивает быстрее, чем любая опасность, — говорит она курсантам. — Если попадёте в беду — не теряйте голову. Думайте. Действуйте. Не сдавайтесь».
Её слова имеют особый вес, потому что она прошла через это сама. Она знает, о чём говорит.
Двадцать второе июня 1941 года, воскресенье. Раскова дома, играет с Татьяной. Девочке уже семь. Она пошла в школу, растёт смышлёной и любознательной. Расспрашивает мать о полётах, о звёздах, о том, как устроен самолёт. Марина терпеливо объясняет.
В четыре часа утра звонит телефон. Дежурный по школе. Голос сдавленный, чёткий:
— Товарищ майор, война. Германия напала.
Раскова не удивляется. Все ждали войны. Вопрос был только — когда. Она быстро одевается, наклоняется к кроватке и целует спящую дочь в лоб. Уезжает. Больше они увидятся только через несколько долгих месяцев.
Осенью сорок первого Раскову вызывает Сталин. Встреча в Кремле, в том же кабинете, где три года назад ей вручали Золотую Звезду. Сталин сидит за массивным столом, курит трубку. Лицо усталое, постаревшее. Война истощает всех.
— Товарищ Раскова, — говорит он без предисловий. — Нужны женские авиаполки. Три полка: истребительный, бомбардировочный и ночной бомбардировочный. Вы возглавите формирование. Справитесь?
— Справлюсь, товарищ Сталин.
— Сколько времени нужно?
— Полгода на отбор и обучение.
— Много. Давайте четыре месяца.
— Хорошо. Четыре месяца.
Раскова выходит из Кремля, полностью осознавая масштаб задачи. Три полка. Сотни девушек нужно найти, отобрать, обучить и превратить в боевые единицы за четыре месяца, в условиях войны, когда каждый день на счету. Но страха нет. После тайги ей уже ничего не страшно.
Отбор начинается в октябре сорок первого. В Энгельс, где формируются полки, съезжаются тысячи девушек со всего Союза: из Москвы, Ленинграда, Киева, Одессы, Сталинграда. Комсомолки, студентки, работницы фабрик. Все рвутся на фронт, хотят защищать Родину. Раскова проводит собеседования лично. Смотрит в глаза каждой кандидатке, задаёт вопросы. Не столько о физической подготовке — это проверят инструкторы, — сколько о характере. Сможет ли эта девушка не сломаться, когда будет по-настоящему тяжело?
Одна из кандидаток — Лидия Литвяк. Восемнадцать лет, миниатюрная, почти хрупкая, светловолосая. Но глаза горят недетским огнём. Уже умеет летать — окончила аэроклуб.
— Почему хочешь на фронт? — спрашивает Раскова.
— Хочу убивать фашистов, — отвечает Лидия без колебаний. — Они пришли на нашу землю. Их нужно выгнать.
— Ты понимаешь, что можешь погибнуть?
— Понимаю. Но лучше погибнуть в бою, чем сидеть в тылу и ничего не делать.
Раскова кивает.
— Принята. Добро пожаловать в авиацию.
Лидия Литвяк станет одной из лучших лётчиц-истребителей войны, собьёт двенадцать самолётов противника. Погибнет в июле сорок третьего над Донбассом. Ей будет всего двадцать два. Но это — потом. Пока же она просто счастливая девчонка, которую приняли в полк.
Обучение идёт интенсивно, с рассвета до глубокой ночи. Полёты, стрельбы, навигация, изучение матчасти. Раскова не жалеет девчонок. Она знает: жалость здесь, в учебном центре, обернётся смертью там, на фронте. Она требует, гоняет, заставляет выкладываться на все сто. Чтобы они выжили. Чтобы вернулись.
Некоторые не выдерживают напряжения — плачут и уходят. Марина Раскова не останавливает их. Лучше отступить сейчас, на земле, чем сломаться в небе, подведя тех, кто летит рядом. Но большинство остается. Девушки тащат неподъемные для хрупких плеч ящики с боеприпасами, покрываются синяками от падений, засыпают на ходу, обессиленные, — и всё же продолжают. Потому что идёт война. Потому что позади — Родина. Раскова смотрит на них и вспоминает свою тайгу. Бескрайнюю, безжалостную. Как падала в снег, поднималась, шла снова — и снова падала. Так и эти девчонки — только их тайга не земная, а небесная. Небо, ставшее фронтом, враждебное и холодное, где враг ждёт момента, чтобы сбить, убить, — и они должны быть к этому готовы.
Однажды под вечер к ней подходит одна из курсанток — Зина Портнова, девятнадцати лет, вся в ссадинах после жёсткой посадки. Голос дрожит: «Товарищ майор, я, кажется, не справляюсь. Может, мне лучше уйти?» Раскова смотрит на неё долгим, проникающим в душу взглядом. «Почему ты решила, что не справляешься?» — спрашивает она тихо. «Я хуже всех сажаю машину, ошибаюсь в расчётах… Боюсь, в бою подведу других». Раскова кладёт руку на её плечо. «Бояться — естественно. Я тоже боялась в тайге. Каждую минуту. Но сдаться — значило умереть. Если сдашься ты — погибнут те, кто на тебя рассчитывает. Хочешь этого?» — «Нет». — «Значит, работай. Ошибаешься — работай вдвое больше. Страшно — заставь страх молчать. У тебя получится. Я в тебя верю». Зина, стиснув губы, кивает и уходит. А через месяц она уже одна из лучших в группе. Позже, на фронте, она совершит сорок три боевых вылета, пройдёт всю войну, вернётся домой, создаст семью и будет рассказывать внукам о Расковой — женщине, которая научила её не сдаваться никогда.
К февралю сорок второго года три полка были готовы. 586-й истребительный, 587-й дневной бомбардировочный и 588-й ночной бомбардировочный. Около четырёхсот девушек: лётчицы, штурманы, техники, оружейницы. Раскова выходит перед строем, окидывает взглядом своих «птенцов» — молодых, худеньких, в шинелях не по размеру, но с невероятно прямыми спинами и гордо поднятыми подбородками. «Девочки, — говорит она, и голос её звучит звонко в морозном воздухе, — вы готовы? Вам предстоит пройти через ад. Но вы выйдете из него, потому что я научила вас главному — не отступать. Что бы ни случилось, как бы ни было страшно, вы будете бороться до последнего патрона, до последнего вздоха. Потому что вы — авиация. Вы — крылья нашей Родины». Девушки отвечают дружным, пронзительным «ура!», их голоса, молодые и звонкие, разносятся эхом над лётным полем. Раскова стоит и смотрит на них, и в груди поднимается волна щемящей, почти материнской гордости. Эти девчонки — её творение, её надежда, и они покажут миру, на что способны женщины Советской страны.
Полки отправляют на фронт. 586-й — под Сталинград, 587-й — под Воронеж, 588-й — под Москву. Раскова координирует их действия, мотается между частями, проверяет, поддерживает, подбадривает. Потери начинаются почти сразу. Война беспощадна. Девушки гибнут — сбитые в воздушных боях, объятые пламенем, разорванные зенитными снарядами. Каждая похоронка — словно нож в сердце. Раскова знала их всех — учила, наставляла, растила, а теперь пишет письма их матерям. Но останавливаться нельзя. Полки воюют — бомбят вражеские укрепления, сбивают самолёты, прикрывают с воздуха наступающие войска. Немцы быстро узнают о женских полках, особенно о 588-м ночном. Девушки летают на тихоходных фанерных У-2, появляются ночью, бесшумно планируют, сбрасывают бомбы и растворяются в темноте. Моторы «кукурузников» почти не слышны, только лёгкий свист ветра в расчалках. За это немцы прозвали их «ночными ведьмами». И это прозвище стало для полка знаком страха, который они вселяли во врага.
К концу сорок второго Расковой присваивают звание майора. Она продолжает командовать 587-м полком и летает сама — наравне со своими подчинёнными. Командир, считает она, не имеет права отсиживаться в тылу. Её самолёт не раз бывает подбит. Она садится на одном двигателе, чинит машину в полевых условиях и снова ведёт экипаж в бой. Однажды возвращается на базу с пробитым крылом и развороченной кабиной. Механики только качают головами: как вообще удалось удержать машину в воздухе? «После тайги это — сущие пустяки», — усмехается Раскова, вытирая с лица следы мазута и усталости.
3 января 1943 года, вечер. База 587-го полка под Москвой. Раскова разбирает карты для завтрашнего вылета в Саратов — нужно проверить один из отрядов. К ней робко подходит молоденькая лётчица Катя Рябова, двадцати лет, недавно прибывшая в полк. «Товарищ майор, можно вопрос?» — «Говори», — Раскова не отрывается от карт. «А вы… вы когда-нибудь боитесь? Перед вылетом?» Раскова поднимает на неё глаза. «Каждый раз». — «Но вы же прошли тайгу, столько всего… Вам всё равно страшно?» Раскова откладывает карты в сторону и садится на край стола. «Катя, страх никуда не уходит. Он всегда с тобой. Суть не в том, чтобы его не чувствовать. Суть — в том, чтобы делать своё дело, даже когда страшно до дрожи. Понимаешь?» Девушка неуверенно кивает. «В тайге мне было страшно каждую секунду, — продолжает Раскова тихо. — Но я шла, потому что знала: остановлюсь — умру. Здесь то же самое. Это нормально. Главное — лететь, выполнять задание и возвращаться живой». Она на мгновение замолкает, глядя куда-то вдаль. «А если не вернёшься… тогда кто-то другой продолжит. Полк останется. Дело наше — останется. Мы все смертны, Катя. Но то, за что мы боремся, — нет». Девушка молча слушает, впитывая каждое слово. «Иди отдыхай, — мягко говорит Раскова. — Завтра полетишь. И вернёшься. Я уверена». Катя отдаёт честь и уходит. Раскова смотрит ей вслед и думает: «Хорошая девчонка. Выживет. Обязательно выживет». Катя Рябова действительно переживёт войну, совершит шестьдесят два боевых вылета, вернётся домой и до последних дней будет хранить в памяти этот разговор — последний разговор с Расковой.
4 января 1943 года. Раскова должна вылететь в Саратов. Погода отвратительная — метель, нулевая видимость. Штурман пытается отговорить: «Товарищ майор, подождём до вечера, погода должна улучшиться». Но Раскова торопится — её девчонки ждут. «Летим сейчас. Справимся». Самолёт Пе-2, двухмоторный пикирующий бомбардировщик, с экипажем из пяти человек, взлетает в белую мглу. В небе они попадают в снежный шторм. Видимость нулевая, приборы забиваются инеем, начинается обледенение. Самолёт теряет ориентацию. Раскова пытается вывести машину из облаков, снижается… И вдруг перед её внутренним взором встаёт тайга. Те самые девять дней. Лютый холод, голод, леденящее одиночество. Но она выдержала, дошла. «После тайги ничего не страшно, — чуть слышно шепчет она. — Даже смерть».
Впереди, прямо из снежной пелены, внезапно вырастает тёмный склон сопки…
Саратовская область. 4 января 1943 года. Вечер. Жители деревни Михайловка слышат нарастающий гул авиамоторов где-то очень низко, почти над самой землёй. Затем — глухой, сокрушительный удар за лесом. Земля содрогнулась. Утром 5 января поисковая группа выходит на место катастрофы. На склоне сопки — обломки Пе-2. Самолёт врезался в землю на полной скорости. Весь экипаж погиб мгновенно. Среди погибших находят документы на имя майора Марины Михайловны Расковой. Весть о её гибели облетает страну за считанные часы. Погибла Раскова. Женщина, выдержавшая девять дней в тайге, создавшая три женских авиаполка. Первая среди женщин Герой Советского Союза. Погибла не в бою — в авиакатастрофе. Страна замерла в шоке. Впервые за войну был объявлен государственный траур не по павшим защитникам целого города или дивизии, а по одной женщине. Это о многом говорит. Раскова была больше, чем военным командиром. Она стала символом — стойкости, воли и веры.
9 января 1943 года, Москва, Красная площадь. Похороны. Морозный, пронзительно-ясный день. Снег хрустит под сапогами похоронной процессии. Гроб с телом Расковой на руках несут её «дочери» — лётчицы из всех трёх полков. Они плачут, не скрывая слёз, но идут строем — военная выправка сквозь горе. На трибуне Мавзолея стоит Сталин. Лицо его непроницаемо, но те, кто стоит рядом, замечают, как судорожно сжимаются его пальцы на перилах. Редко кто из военных удостаивался таких почестей. Урну с прахом замуровывают в Кремлёвской стене — рядом с прахом Полины Осипенко, погибшей тремя годами ранее. Две подруги, две героини легендарного перелёта «Родина» — снова вместе. Из той легендарной тройки осталась в живых одна Валентина Гризодубова. Она стоит у холодной стены, и слёзы, не стесняясь никого, текут по её щекам. Прощание с эпохой.
Она вспоминает тот день — 24 сентября тридцатого года, когда они втроём поднялись в небо, юные, одухотворённые мечтами, ещё не ведавшие, что судьба отмерила им столь мало времени. Но дело Росковой не угасло. Её полки продолжают сражаться. 587-й бомбардировочный полк, которым она командовала до мая сорок третьего, получает её имя. Отныне он именуется 125-м гвардейским бомбардировочным авиационным полком имени Героя Советского Союза Марины Росковой.
Девушки идут в бой с её именем на фюзеляжах, обрушивают бомбы на врага с удесятерённой яростью. За Родину, за победу, за Роскову — ту, что верила в них, учила, вдохновляла. Лидия Литвяк, та самая восемнадцатилетняя девчонка, которую Роскова когда-то приняла в полк, к началу сорок третьего уже стала асом. На её счету — двенадцать сбитых самолётов противника. Немцы прозвали её «Белой лилией Сталинграда» за светлые волосы и смертоносную точность атак.
8 августа сорок третьего над Донбассом её истребитель был подбит. Лидия не катапультировалась, пытаясь довести пылающую машину до своих. Не успела — погибла. Ей был всего двадцать один год. Екатерина Буданова, лучшая подруга Лидии, тоже лётчица из того самого, росковского набора. Одиннадцать побед. Погибла 19 июля сорок третьего. Ей было двадцать шесть.
Зина Портнова, та самая девушка, что когда-то хотела уйти, но Роскова её остановила, сражалась до конца. Совершила сорок три боевых вылета. Вернулась домой израненная, контуженная, но живая. Прожила долгую жизнь, создала семью, рассказывала внукам о Росковой, которая научила её не отступать. Катя Рябова, с которой Роскова говорила перед своим последним вылетом, тоже дожила до Победы.
Шестьдесят два боевых вылета, три ранения — но она осталась жива. Слова командира она пронесёт через всю жизнь. Страх никуда не уходит. Вопрос лишь в том, чтобы делать своё дело, несмотря на страх. 588-й ночной бомбардировочный полк. Легендарные «ночные ведьмы» воюют всю войну — с июня сорок второго по май сорок пятого. 23 000 боевых вылетов, 3 000 тонн бомб, сброшенных на врага, уничтожено 17 переправ, 9 эшелонов, 30 складов. 8 февраля сорок третьего полку присваивают гвардейское звание. Он становится 46-м гвардейским ночным бомбардировочным авиаполком. Командир полка Евдокия Бершанская воюет от первого до последнего дня.
9 мая сорок пятого её девушки бомбят немецкие позиции в Курляндии — это последние бомбы той войны. Потом они возвращаются на базу, и Бершанская объявляет: «Война кончилась. Мы победили». Девушки плачут, обнимаются, смеются сквозь слёзы. Они выжили. Прошли через ад — и выжили. Двадцать три из них станут Героями Советского Союза. Сотни получат ордена и медали. 9 мая 1945 года, Москва, Красная площадь, парад Победы. Лётчицы из полков Росковой маршируют в общем строю. Худые, измождённые, но с гордо поднятыми головами. Они прошли войну от Сталинграда до Берлина. Видели смерть, потери, ужас — но выстояли, потому что Марина Роскова научила их главному: никогда не сдаваться.
После войны многие возвращаются к мирной жизни: выходят замуж, рожают детей, работают. Но раз в год, каждого 4 января, они собираются у Кремлёвской стены, приносят цветы к мемориальной доске Росковой, стоят в тишине, вспоминая командира, подруг, войну и ту тайгу, где всё началось, где Роскова доказала, что невозможное — возможно.
Татьяна, дочь Росковой, вырастает без матери. Ей было одиннадцать, когда пришла похоронка. Отец погиб на фронте годом раньше. Девочка осталась сиротой. Её взяла к себе бабушка, вырастила, дала образование. Татьяна стала инженером, прожила долгую жизнь. Вышла замуж, родила двух сыновей. У неё появились внуки, правнуки, но до последних дней она носила с собой фотографию — ту самую, где маленькая девочка с куклой улыбается в объектив. Ту фотографию, что её мать хранила при себе все девять дней в тайге, цепляясь за неё как за последнюю нить надежды. «Это моя связь с мамой», — говорила Татьяна. — Пока я храню этот снимок, мама жива».
В пятидесятые годы в Советском Союзе повсеместно устанавливают памятники героям войны. Роскову не забыли. Памятники ей появляются в Москве, в Энгельсе, где формировались её полки, в Саратове, неподалёку от места катастрофы. Бронзовая лётчица в шлеме смотрит в небо — туда, где она была по-настоящему дома. Её именем называют улицы в десятках городов, школы, аэроклубы, библиотеки. В 1956 году Международный астрономический союз присваивает её имя малой планете. Астероид №1982 «Роскова» вечно кружит в космической бездне, словно живая память.
Они пишут книги. «Записки штурмана», которые Роскова написала после тайги, переиздают многократно. Последние издания выходят в 2018-м. Книга читается на одном дыхании. Роскова писала просто, честно, без прикрас — о страхе, голоде, отчаянии и о том, как находила силы продолжать путь. Снимают фильмы — документальные и художественные. Актрисы воплощают на экране образ Росковой, пытаясь передать её силу духа, её непреклонную волю. Некоторым это удаётся. И зритель, глядя на экран, понимает: «Да, такие люди были. Они жили среди нас и совершали невозможное».
В 1991-м, когда распался Советский Союз, многие имена героев стали забывать: памятники сносили, улицы переименовывали. Но имя Росковой устояло, потому что её подвиг не зависел от идеологии. Это был подвиг человека — чистый, вневременной. В 2012-м, к столетию Росковой, в Москве открыли мемориальную экспозицию. Небольшой зал в Центральном музее Вооружённых Сил. Здесь выставлены личные вещи: лётная куртка, штурманские карты, фотографии, письма… и револьвер ТТ — тот самый, из которого она стреляла в медведя. Посетители замирают перед витриной, вглядываясь в оружие. Маленький, неприметный револьвер. Трудно поверить, что он спас жизнь, — но спас. Как спасли её воля, упорство и любовь к дочери. Всё вместе сложилось в ту единственную формулу выживания.
Здесь же — интерактивная инсталляция. Посетитель входит в имитацию тайги. Тёмная комната, звуки леса, ощущение холода. Простоять можно от силы пять минут, а потом нестерпимо хочется выйти. Роскова провела там девять дней. Эта инсталляция даёт лишь слабое представление о масштабе испытания. Школьники оставляют отзывы: «Не представляю, как она выдержала… Роскова — настоящий человек». Дети понимают подвиг тоньше взрослых. В них ещё жива способность восхищаться.
Сегодня, спустя 87 лет, имя Марины Росковой продолжает жить. В Тамбове существует Высшее военное авиационное училище её имени. Здесь готовят новых лётчиков. У входа стоит бюст — бронзовое лицо с решительным, устремлённым вдаль взглядом. Каждый курсант, проходя мимо, отдаёт честь. Не по уставу, а по велению сердца — с глубоким уважением. В Комсомольске-на-Амуре, где завершился тот знаменитый перелёт «Родины», на доме висит мемориальная доска: «Здесь в сентябре 1938 года проживал экипаж самолёта „Родина“: Гризодубова, Осипенко, Роскова». Местные жители помнят и передают эту историю детям и внукам.
А в той самой тайге, где Роскова провела девять дней, стоит небольшой деревянный крест. Его установили энтузиасты-историки. Место — приблизительное, точных координат не сохранилось, но крест стоит как немой символ. Девять дней ада, превративших хрупкую женщину в легенду. Иногда сюда приходят туристы, замирают, читают надпись: «Марина Роскова. 9 дней одна. 1938» — и задумываются: а смогли бы они? Большинство, честно глядя в себя, отвечают: нет.
Правнучка Росковой, Анна, в 2015 году дала интервью.
Она рассказала, каково это — носить фамилию, ставшую легендой. Это и гордость, звонкая, как колокол, и тихая, неусыпная ответственность. Но я поняла: не стоит пытаться стать точной копией прабабушки. Нужно просто жить достойно, не отступать перед преградами, честно и хорошо делать своё дело. Вот, пожалуй, и всё. Как мудро. Марина Раскова вряд ли хотела бы, чтобы её потомки несли груз её славы, как тяжкий крест. Она мечтала бы видеть их счастливыми, живущими полнокровной жизнью, свободными от страха.
В этом и заключается весь её завет. Так что же мы можем вынести для себя из истории Марины Расковой? Во-первых, то, что возможности человека простираются гораздо дальше, чем кажется. Раскова провела девять дней без пищи в глухой тайге и выжила не потому, что была сверхсуществом, а потому, что упрямо отказывалась сдаваться. Во-вторых, страх можно победить. Она боялась каждое мгновение, но не позволила ужасу сковать свою волю. Она действовала, несмотря на леденящий душу страх.
В-третьих, необходима причина, ради которой стоит жить. У Расковой была дочь. Маленькая Таня ждала её дома. Ради этого светлого образа мать прошла через кромешный ад. Найдите и вы свою «причину». Держитесь за неё изо всех сил. История Марины актуальна во все времена. У каждого из нас есть своя «тайга» — испытания, кажущиеся непреодолимыми. Болезнь, горькая утрата, финансовый крах, предательство близкого.
Тысячи обличий, но суть одна — кризис, ломающий привычный мир. И то, как мы отвечаем на этот вызов, определяет, кто мы есть. Можно сдаться, опустить беспомощные руки. Прошептать: «Всё кончено, я не могу». Многие ломаются именно так. А можно поступить, как Раскова: подняться и идти, шаг за шагом, падать, сбивать колени в кровь, и снова подниматься — снова и снова, пока в груди стучит сердце. Раскова нашла опору в дочери. Кто-то обретает её в любимом человеке, кто-то — в деле всей жизни, а кто-то — в хрупкой, но сияющей мечте.
Неважно, что именно это будет. Важно, чтобы это было , потому что без своей «причины» человек не выстоит. Для Расковой таким спасительным якорем была Танечка. Потрёпанная фотография в кармане, данное себе обещание вернуться — именно это вытянуло её из таёжного плена. Найдите и вы свой якорь, вцепитесь в него, и тогда никакая тайга вас не сломит. Два эпизода из жизни Расковой особенно показательны. Первый — тайга, 1938-й год. Девять дней без еды, почти без надежды, но она шла . Второй — разговор с Катей Рябовой перед последним вылетом. Январь 1943-го. Страх никуда не ушёл. Весь вопрос в том, чтобы делать своё дело, даже когда страшно. Эти две сцены, разделённые пятью годами, говорят об одном: Раскова не была бесстрашной, она была храброй . А храбрость — это не отсутствие страха, а действие вопреки ему.
В тайге она боялась каждую ночь — боялась медвежьего шага, пронизывающего холода, мук голода, приближения смерти, — но продолжала идти. Перед тем роковым вылетом ей тоже было страшно. Погода стояла отвратительная, на душе было тревожно, но она подняла самолёт в небо, потому что её девчонки ждали, потому что так диктовал долг. В этом и заключается главный урок. Избавиться от страха невозможно, но можно научиться действовать вместе с ним, нести его как тяжёлую ношу, но не давать ему держать штурвал своей жизни.
Марина Михайловна Раскова родилась 28 марта 1912 года в Москве. Погибла 4 января 1943 года под Саратовом. Прожила 30 лет, 9 месяцев и 7 дней. Но за это короткое время она успела сделать больше, чем иные за целый век. Установила мировой рекорд дальности полёта. Стала первой женщиной — Героем Советского Союза. Пережила девять суток в глухой тайге. Создала три женских авиаполка, воспитала сотни отважных лётчиц, прошла через горнило войны и оставила после себя память, которая жива до сих пор. Лётчица, штурман, командир, мать. Человек, доказавший, что невозможное — возможно.
Её земной путь оборвался в январе сорок третьего, но память о ней бессмертна. Она живёт в названиях улиц и школ, в граните памятников и тишине музеев, на страницах книг и в кадрах кинохроники. Но главное — она живёт в сердцах тех, кто слышит эту историю и думает: «Если смогла Раскова — смогу и я». Это и есть величайшая победа — не над врагом и не над тайгой. Победа над собой, над своим страхом, слабостью, над искушением опустить руки. Эту победу Раскова одержала. Сначала — в тайге, потом — на войне, каждый день своей короткой, но невероятно яркой жизни.
И мы можем одержать её в своей собственной «тайге», в схватке со своими демонами и испытаниями. Нужно лишь помнить, когда станет невыносимо тяжело. Вспомните ту молодую девушку, что девять дней брела сквозь таёжную глушь без еды, падала от изнеможения и поднималась, дрожала от страха, но шла дальше. Которая хотела всё бросить, но не бросила. Вспомните Марину Раскову, двадцатишестилетнюю штурмана, выпрыгнувшую с парашютом над болотами, проведшую девять дней в полном одиночестве среди дикой тайги.
Она выжила, вернулась, создала три авиаполка, сражалась и погибла в бою. Но она не исчезла. Она жива. Пока мы помним её историю, пока пересказываем её детям и внукам, пока берём с неё пример. Не сдавайся. Иди. Верь. И ты обязательно выберешься из своей тайги. Непременно выберешься.
Так же, как выбралась Марина Раскова — девушка, доказавшая всему миру, что человеческий дух не сломить.
#История, #Рассказ, #Проза, #Текст, #Чтиво, #Литература, #ИсторииИзЖизни