Без пятнадцати девять вечера. Анфиса сидела на кухне за старым деревянным столом. Телефон лежал перед ней. За окном темнело — январь, короткие дни. В доме тихо. Только часы тикали на стене да холодильник гудел монотонно.
На экране сообщение от Людмилы:
«Фис, хватит терпеть. Хочешь обновить мужа? Я знаю, как. Скоро позвоню».
Анфиса перечитала. «Обновить мужа». Будто речь о бытовой технике. Странная формулировка.
Телефон зазвонил. Людмила.
— Слушай меня внимательно, — голос подруги звенел от восторга. — Есть курсы. Недешёвые, но это стоит того! Про женскую энергию, как вернуть огонь в отношения. Я ходила два месяца — Валера прямо ожил! Цветы каждую неделю дарит, в кино зовёт, комплименты говорит. Как будто помолодел на десять лет!
— И сколько это...
— Неважно, — перебила Людмила. — Но поверь, инвестиция в себя окупается. Ты же помнишь, какой у меня Валера был? Диван, телевизор, футбол. А сейчас как подменили! А если курсы не сработают... — она засмеялась, игриво, с придыханием. — Тогда придётся правда обновлять. Нового искать. Не хоронить же себя заживо.
— Людка, о чём ты вообще?
— О том, что варианты есть всегда. Новый мужчина, новая жизнь. Многие так делают. Разводятся после двадцати-тридцати лет и счастливы. Ты же знаешь Светку из магазина? Ушла от мужа в пятьдесят. Сейчас с каким-то предпринимателем живёт. В Турцию каждый год ездит.
Анфиса молчала. Слушала, как подруга описывает чужое счастье.
— Ладно, думай, — Людмила вздохнула. — Но поторопись — группа закрывается послезавтра. Мест всего три осталось. Скину тебе контакты тренера. Позвонишь и скажешь, что от меня.
Людмила сбросила звонок.
Анфиса положила телефон на стол. Сидела неподвижно. За окном медленно падал снег. В комнате было тепло, но она зябла.
Пальцы машинально коснулись колье на шее. Оно было золотое, тяжёлое, с мелкими изумрудами. От бабушки досталось. Единственная драгоценность в доме. Анфиса носила его всегда — на удачу, так бабушка завещала. «Не снимай, пока я жива», — говорила она. Бабушки уже десять лет не было, но Анфиса так и не сняла.
Григорий работал с рассвета до темноты. Возил хлеб по посёлкам, собирал молоко. Приезжал уставший, ел молча, засыпал перед телевизором. Раньше они разговаривали. Обсуждали детей, планы, мечты. Смеялись над чем-то. А теперь тишина. Двадцать девять лет вместе, а сказать друг другу нечего.
Анфиса встала. Прошла в спальню. Остановилась у тумбочки.
Григорий откладывал на ремонт машины. «Старая, но ещё тянет, — говорил он. — Не могу с ней расстаться». Складывал деньги в нижний ящик — по тысяче, по две после каждого рейса. Медленно, но упорно.
Анфиса присела на край кровати. Открыла ящик.
Там лежал свёрток — старая газета, перемотанная резинкой. Григорий любил так прятать, по-советски. Не в конверт, не в коробку, а в газету.
Развернула. Купюры потёртые, мятые. Пахли машинным маслом и хлебом. Считать не стала — знала, сколько там примерно. Достаточно.
Посмотрела на свое отражение в зеркале, на колье. Золото тускло блестело в свете настольной лампы.
Машина пока ездит. Григорий не жаловался. Значит, держится. А они с ним не держатся. Тонут в быте, рутине, молчании.
— Верну через два месяца, — прошептала Анфиса. — Обязательно верну.
Взяла деньги. Быстро. Не дав себе передумать. Засунула в карман халата. Закрыла ящик.
Вернулась на кухню. Села на прежнее место. Чай в кружке остыл. За окном темнело окончательно.
Телефон завибрировал. Сообщение от Людмилы: «Вот контакты тренера. Звони, не тяни. Жизнь одна!»
Анфиса посмотрела на номер. Потом на окно. Потом на свои руки — морщинистые, с выступающими венами.
«Жизнь одна».
Набрала номер.
***
Первое занятие. Зал арендовали в бизнес-центре на окраине города. Двадцать женщин. Все замужем. Возраст от тридцати пяти до шестидесяти лет.
Тренер оказался молодым — лет тридцать пять, не больше. Костюм-тройка тёмно-синий, белоснежная рубашка. Волосы зачёсаны гелем назад. Говорил красиво — размеренно, с паузами. Жестикулировал широко, театрально.
— Женская энергия, — говорил он, расхаживая между рядами, — это то, что делает мужчину мужчиной. Без вашей энергии он засыпает. Превращается в раба быта. В функцию. Работа — дом — диван. Вы теряете его, а он теряет себя.
Женщины ловили каждое его слово. Кто-то кивал. Кто-то записывал в блокнот.
Анфиса сидела в третьем ряду у окна. Смотрела на тренера, но не слышала. Думала о Григории. О пустом ящике в тумбочке. О том, как он отреагирует, если узнает.
Вечером он был особенно молчалив. Поужинал, сел перед телевизором. Заснул, не дождавшись конца программы.
Анфиса укрыла его пледом. Постояла, глядя на него. Погасила свет. Ушла в спальню. Легла одна.
Раньше они ложились вместе.
***
Григорий вернулся раньше обычного. Лицо хмурое, усталое. Бросил куртку на стул, даже не повесил.
— Машина совсем сдает, — сказал он глухо. — Чуть не встала на трассе. Еле дотянул.
Анфиса замерла у плиты с половником в руке.
— Насколько серьёзно?
— Очень. Надо срочно менять запчасти. Завтра займусь.
Он прошёл в спальню. Анфиса слышала, как открылся ящик тумбочки. Шуршание газеты. Пауза. Долгая, тягучая пауза.
Потом шаги. Медленные.
Григорий вышел с развёрнутой газетой в руках. Пустой.
Стоял в дверном проёме. Смотрел на неё. Лицо неподвижное. Только челюсти напряжены.
— Деньги ты брала?
Анфиса поставила половник. Руки задрожали.
— Да.
— Куда?
— На обучение. Я верну. Через два месяца верну всё.
— На какое обучение?
— Курсы. Женские. Про отношения, про...
— Ясно, — кивнул он. Коротко, жёстко. — Опять ищешь то, чего нет. Сколько раз уже было? Психолог три года назад. Потом коуч по саморазвитию. Теперь вот курсы.
Анфиса опустила взгляд.
— Я хотела для нас...
— Для нас — это чтобы я мог работать спокойно. А работать я не могу без машины. Понимаешь?
Он не кричал, но в его голосе чувствовалось разочарование.
Григорий развернулся и ушёл обратно в спальню. Закрыл дверь. Не хлопнул — просто закрыл.
Анфиса осталась стоять у плиты. Суп на огне кипел, но она не замечала.
Следующие дни Григорий почти не разговаривал. Приезжал, ел молча, уходил к себе. Спал на диване в зале — сказал, что так удобнее, рано вставать.
Анфиса не спорила.
Он звонил знакомым. Просил в долг. Она слышала, как он говорил по телефону:
— Понимаю, Миха. У самого туго. Ничего, как-нибудь... Да, спасибо, что честно сказал.
Анфиса тоже пыталась занять. У сестры, у соседки. Все отказывали вежливо, но твёрдо.
Никто не дал.
Девятнадцатое января.
Утром по радио передали: минус двадцать семь. К вечеру обещали тридцать.
Григорий уехал рано, ещё до рассвета. Анфиса проводила его до ворот. Он не попрощался, просто кивнул и сел в машину.
— Гриш, может, не надо сегодня? — крикнула она вслед. — Мороз же!
— Рейс отменить нельзя. Люди ждут хлеб.
Машина завелась не сразу. С третьего раза. Прокашлялась, затарахтела и поехала.
Анфиса стояла у калитки, пока огни не скрылись за поворотом.
Вечер. Очередное занятие.
Тренер стоял у доски, рисовал какую-то схему. Говорил про женские архетипы, про энергетические потоки. Женщины слушали, записывали.
Анфиса не слышала ни слова. Тревога накатывала волнами — тупая, давящая. Грудь сдавило. Она всегда чувствовала, когда с ним что-то не так — даже на расстоянии. За двадцать девять лет ни разу не ошибалась.
Достала телефон из сумки. Посмотрела на экран. Набрала.
«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».
Ещё раз. Руки дрожали.
«Абонент недоступен».
Людмила, сидевшая рядом, обернулась:
— Ты чего такая бледная?
— Гриша не берёт трубку.
— Ну и что? За рулём, наверное. Не отвлекайся!
— У него машина неисправная! — голос Анфисы перешёл на шёпот. — Мороз тридцать градусов!
— Фис, ну что ты накручиваешь себя...
— Сейчас же ключевая тема! — вмешалась женщина слева, не отрываясь от блокнота. — Не отвлекайтесь.
Анфиса бросила взгляд на женщину. Потом на Людмилу. Потом на тренера, который что-то увлечённо объяснял, стреляя взглядом в их сторону.
Анфиса взяла сумку. Встала.
— Ты куда? — Людмила схватила её за руку.
— Мне плевать на эти архетипы! Он там один! Понимаешь?!
Выбежала из зала. Людмила догнала в коридоре:
— Фиса, ты с ума сошла? Деньги не вернут! Это же договор!
— Какие деньги, Люд! — Анфиса оттолкнула её. — Муж дороже!
Анфиса выбежала на улицу. Мороз ударил в лицо так, что перехватило дыхание. Пальцы онемели мгновенно. Набрала брата:
— Серёжа! Приезжай! Срочно! Гриша не отвечает на звонки!
— Что случилось?
— Машина может встать! Мороз!
Сергей приехал через пятнадцать минут. Анфиса бросилась в машину. Дверь захлопнула на ходу — он уже тронулся.
— Маршрут помнишь?
— Помню. Поехали.
Город остался позади. Трасса уходила в темноту между сугробами. Снег летел в свете фар, деревья вдоль дороги мелькали чёрными силуэтами.
Анфиса набирала номер каждые две минуты. Смотрела на экран, ждала, когда он загорится. Молилась беззвучно.
«Абонент недоступен».
«Абонент недоступен».
— Может, связь не ловит, — бросил Серёжа, не отрывая глаз от дороги. — Там всегда плохо с сигналом.
— Он всегда звонит, если задерживается. Всегда. Даже если опаздывает на пять минут.
Серёжа добавил газ. Спидометр показал девяносто.
За окном мелькали редкие огни деревень, столбы, пустота. Колёса скрипели по промёрзшему снегу. Печка гудела на полную, но тепла не хватало — мороз за бортом был нещадный.
Анфиса смотрела в темноту. Руки сжимали телефон. Колье холодило шею.
«Зачем мне это золото, если его не будет?»
***
Въехали в небольшой поселок — два десятка домов, магазин закрыт, заправка тоже. Ни души на улице. Окна светятся тускло.
Дальше трасса уходила в темноту.
За крутым поворотом, на обочине, Анфиса увидела.
— Стой! Это он!
Его машина. Припорошенная снегом, будто стояла давно. Без огней. Мёртвая.
Серёжа резко затормозил. Анфиса выскочила, не успев застегнуть куртку. Побежала. Снег был глубокий, каблуки проваливались, но она не замечала.
— Гриша!
Серёжа обогнал её. Добежал до кабины первым. Дёрнул дверцу.
Заклинило. Примёрзла.
Ещё раз — сильнее. Дверь поддалась с визгом и распахнулась.
Григорий сидел за рулём. Голова опущена на грудь. Руки засунуты под мышки. Лицо бледное. Не шевелился.
Анфиса влезла в кабину. Схватила его за плечи:
— Гриша! Слышишь меня?
Григорий не отвечал. Веки дрогнули, но глаза не открылись.
— Гриша! — она тормошила его за плечи. — Очнись, прошу!
Наконец он приоткрыл глаза. Едва заметно. Взглянул мутно, будто сквозь толщу воды. Не узнавал. Губы шевельнулись, но звука не было.
— Я здесь, — она гладила его по щекам, по волосам. — Всё хорошо. Я приехала. Слышишь? Я здесь.
— Тащим его! Быстро! — Серёжа схватил Григория под мышки.
Вытаскивали вдвоём. Григорий не мог стоять — ноги подкашивались, не слушались. Тащили по снегу к машине. Он был тяжёлый. Серёжа тянул, Анфиса поддерживала сбоку.
Запихнули на заднее сиденье. Серёжа завёл мотор. Печку на максимум. Развернулся на узкой дороге с третьего раза. Газ в пол.
Анфиса сидела сзади. Притянула мужа к себе, расстегнула его куртку. Прижала его голову к груди — отдавала ему тепло. Взяла его руки в свои. Пальцы были ледяные, деревянные.
— Держись, — шептала она. — Слышишь меня? Держись. Мы едем. Скоро будем в больнице.
Григорий дрожал. Мелкая, судорожная дрожь. Зубы стучали.
— Заглохла, — голос слабый, сорванный. — Посередине... Телефон…
— Тише. Не говори.
— Никто... не остановился.
Анфиса сжала его крепче. Слёзы текли по щекам, падали на его волосы.
— Думал... всё, — он с трудом сжал её руку.
— Не говори так! Не смей! Это я... — голос сорвался. — Это я виновата.
Она прижала его к себе изо всех сил. Качала, как ребёнка. Шептала что-то бессвязное — молитвы, имена детей, его имя.
Серёжа гнал быстро. Дорога летела под колёсами. Впереди показались размытые, мерцающие огни города.
***
Григория выписали после обеда. Бледный, осунувшийся. Шёл медленно, опираясь на Анфису.
Дома она уложила его в постель. Позвонила детям — сказала, что всё хорошо, чтобы не волновались. Старшая дочь предложила приехать, но Анфиса отказалась: «Справимся сами. У тебя малыш на руках».
Укрыла мужа двумя одеялами. Принесла горячего чаю с мёдом.
Он пил маленькими глотками. Смотрел в окно.
Анфиса сидела рядом. Не уходила. Боялась оставить его одного.
К вечеру он заснул. Дышал ровно, спокойно.
Утром, пока Григорий спал, Анфиса медленно встала. Сняла с шеи колье. Накинула куртку и вышла.
Вернулась через два часа. На шее пусто. В руках смятые купюры.
Положила деньги на тумбочку рядом с кроватью.
Григорий открыл глаза. Посмотрел на деньги. Потом на её шею.
— Колье где?
— Продала. Только что.
— Бабушкино. Ты его никогда не снимала.
— Золото можно купить, — улыбнулась она. — А тебя — нет.
Тишина.
— Ты же говорила, оно удачу приносит.
Анфиса села на край кровати. Взяла его руку осторожно, бережно:
— Оно принесло. Ты жив. Это и есть удача. Всё остальное... — голос дрогнул. — Всё остальное неважно.
Положила голову ему на грудь. Слушала, как бьётся сердце. Ровное, живое.
Григорий обнял её. Неловко — руки больные, слабые.
— Колье дорогое было?
— Не так, как ты.
Он провёл рукой по её волосам. Вытер слезу с её щеки. Кивнул. Молча.
Следующие дни они много разговаривали. Григорий признался — думал, что она разлюбила. Что ищет другого. Анфиса плакала, объясняла — хотела вернуть то, что было раньше. Когда они были близки.
Постепенно тишина между ними растаяла.
***
Анфиса пришла к Людмиле.
Подруга открыла дверь в шёлковом халате. В руке бокал красного. Ногти накрашены ярко-алым.
— О, Фис! Пропала совсем. Ты финал курса пропустила! Там столько интересного было! Про внутреннюю богиню... Жаль, конечно. Но ты же знаешь правила — деньги не возвращают.
— Знаю. Не за этим пришла.
Людмила отпила из бокала:
— Тогда за чем?
— Сказать, что больше не приду. К тебе тоже.
Людмила подняла бровь:
— Серьёзно? Из-за чего?
— Я чуть не потеряла мужа, — Анфиса смотрела ей прямо в глаза. — Один на трассе. В тридцатиградусный мороз. Машина встала. Потому что денег на ремонт не было.
— Ну... — Людмила поджала губы. — Это же случайность. Никто не мог предвидеть.
— Могла. Он говорил, что машина неисправна. Но я не слушала. Мне твои курсы важнее были. Помнишь, ты говорила «обновить мужа»?
— Я же пошутила тогда.
— Нет, — отрезала Анфиса. — Ты говорила серьезно. Про нового мужчину, новую жизнь. Про Свету, которая ушла от мужа и теперь в Турции отдыхает. Про то, что не надо хоронить себя.
Людмила отвела взгляд. Сделала вид, что разглядывает вино в бокале.
— Я двадцать девять лет замужем, — голос Анфисы стал тише, но тверже. — Родила троих детей. Два года ждала его из армии. Сидела ночами, когда болел. И никакой тренер за чужие деньги не научит меня любить его сильнее, чем я уже люблю.
Людмила молчала. Бокал застыл у губ.
— А ты, — Анфиса шагнула ближе, — можешь дальше обновлять своего Валеру. Курсы, цветы, комплименты. Только посмотри на него внимательнее. Может, он не ожил, а просто боится. Что ты его обновишь на кого-то помоложе и побогаче.
Развернулась и пошла к выходу.
— Фис! — окликнула Людмила.
Анфиса обернулась.
Людмила стояла в дверях. Бокал опустила. Лицо дрогнуло — впервые за весь разговор.
— А если я правда боюсь? — прошептала она. — Что он разлюбит. Что я стала старая, неинтересная. Что уйдёт.
Анфиса посмотрела на неё. На дорогой халат, на маникюр, на вино в бокале. На пустую квартиру за её спиной.
— Тогда скажи ему об этом. Без курсов, без тренеров. Просто скажи. Как человеку, с которым живёшь двадцать лет.
Ушла, не дожидаясь ответа.
***
Вечером Анфиса вернулась домой.
Григорий сидел на кухне. Руки ещё побаливали, но уже приходили в норму. Он поднял глаза, когда она вошла.
— Ходила к Людмиле. Сказала, что больше не приду. К ней тоже.
Он кивнул. Протянул руку. Она взяла её. Сели рядом.
— Насчёт колье, — сказал он тихо. — Выкупим. Весной заработаю.
— Не надо, — Анфиса положила голову ему на плечо. — Оно принесло удачу. Ты жив. Больше ничего не нужно.
Он обнял её. Сидели молча. Но это была другая тишина. Не пустая. Живая.
Спасибо за прочтение, лайки, донаты и комментарии!
Читать ещё: