Маша добежала до комнаты Екатерины Андреевны и заперла дверь на засов, которого раньше никогда не касалась. Спина скользнула по прохладной деревянной поверхности, и она опустилась на пол, беззвучно рыдая, зажав рот ладонями, чтобы не разбудить барыню. В ушах всё ещё гудел громкий, пьяный хохот из гостиной, и одно слово, вылетевшее из уст Дмитрия, страшное и унизительное, звенело, как набат: «Продай».
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aWpptscb3EOlrkEf
Маша была вещью. Развлечением. Даже для Николая, которого она полюбила всей душой, она оставалась чем-то вроде диковинки, редкой птичкой, чьим пением можно было похвастаться перед приятелями.
Маша с тоской воспоминала слова Дмитрия, который, смеясь, говорил, что взять её с собой Николай не сможет. Да, не сможет: он – барин, а она – кто? Он уедет, а ей придётся остаться здесь, в имении, при выжившей из ума старой барыне.
Что ждёт её здесь? Что будет потом, когда Екатерина Андреевна умрёт? Её могли выдать замуж за какого-нибудь дворового, или, что страшнее, продать в другую деревню… Не Дмитрию, так кому-то другому – на всё воля старшего барина, Михаила Андреевича. Мысль обжигала, как раскалённое железо.
Внизу шум постепенно стих. Гости, видимо, разъехались или разбрелись по приготовленным для них комнатам. Наступила гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц и отдалёнными голосами слуг, убирающих последствия кутежа. Маша сидела, прижавшись коленями к подбородку, и смотрела в темноту. В углу комнаты посапывала во сне Екатерина Андреевна, что бормоча. Эта комната, эта старая женщина, за которой она ухаживает — вот и весь её мир. Хрупкий, ненадёжный, как карточный домик.
Николай остался в опустевшей гостиной один. Воздух был тяжёл запахом табака, вина и заграничным парфюмом какой-то заезжей актрисы, которую привёз с собой один из его друзей. Николай чувствовал себя опустошённо и гадко. Сцена с Дмитрием обнажила пропасть, которую он до сих пор пытался игнорировать, облачая свои встречи с Машей в романтический флёр протеста против навязываемой ему невесты – Ани Грабовской.
Николай возмутился не потому, что сама идея продажи человека была для него чудовищна — в глубине души он, воспитанный в своём кругу, принимал порядок вещей как данность, — а потому, что это коснулось его Маши. Это было посягательство на его собственность, на его личную зону свободы от лицемерия и скуки.
«Или ты её с собой возьмёшь?» - звучал в голове вопрос Дмитрия.
Этот вопрос, заданный с хамским смехом, висел в воздухе, как приговор. Конечно, нет. В кадетский корпус — с крестьянской девкой? Это было немыслимо, смешно, позорно. Николай потянулся к графину, но передумал. Вино больше не приносило облегчения, лишь усиливало тошнотворное чувство стыда.
Николай вспомнил Машино лицо в момент, когда прозвучало это слово — «продай». Белое, как мел, с огромными, полными ужаса глазами. И её тихое «спасибо, барин», когда он приказал ей уйти. В этом «барин» прозвучала вся дистанция, всё отчаяние, вся горькая правда их положения.
Он встал и вышел в сад. Ночь была холодной, звёздной. Лёгкий иней уже серебрил пожухлую траву. Николай зашёл так далеко в парк, что огни дома превратились в тусклые, жёлтые точки. Он думал о Маше. О её смехе во время их прогулок, о блеске в её глазах, когда она спорила о каком-нибудь литературном герое, о тёплом, звонком звуке её голоса, который трогал что-то глубже, чем просто слух.
Маша была живой, настоящей. А Аня Грабовская, его возможная невеста, была тщательно раскрашенной куклой, с правильными манерами и пустой головой. Весь мир знатных фамилий был миром таких кукол, играющих в заранее предписанные роли.
«Уезжать. Непременно уезжать», — повторил он про себя своё прежнее решение. Но теперь оно не приносило облегчения. Потому что он понимал: уезжая, он оставляет здесь не только скуку и Грабовских. Он оставляет часть себя — ту, что пробудилась за эти недели. И оставляет Машу на произвол судьбы.
На миг ему в голову пришла безумная мысль — взять её с собой, устроить где-нибудь на квартире в городе… Но он тут же отогнал её. Это означало бы скандал, разрыв с семьёй, крах карьеры, которая ещё не началась. Нет, он не был готов к такому. Он был барином, воспитанным в определённых правилах, и даже его бунт имел свои, чётко очерченные границы.
Решение созрело окончательное, холодное и жёсткое: нужно уехать, прервать эту опасную игру, вернуться в свою колею. А Маша… С ней нужно поговорить. Объяснить, что так должно быть. Что их дороги неизбежно расходятся. Он задумался, пытаясь придать своим мыслям благородный, почти трагический оттенок. Он будет страдать, она будет страдать, но такова жестокая судьба. Это даже льстило его самолюбию — быть героем короткой, но яркой драмы.
На следующее утро в доме царило похмельное затишье. Гости, изрядно помятые, один за одним покидали усадьбу. Николай провожал их на крыльце, обмениваясь привычными шутками и обещаниями встретиться в городе. Дмитрий уезжал последним. Он был смущён и, кажется, даже слегка стыдился вчерашнего.
— Ну, Николя, прости, если что… с языка сорвалось, — пробормотал он, пожимая руку.
— Забудь, — сухо ответил Николай. — Но больше такого не повторяй.
— Только сейчас я разглядел, что у тебя самого виды на эту девку имеются, — Дмитрий хитро прищурился.
— Глупости, Дмитрий. Какие виды? Она – крестьянка. Ты в своём уме?
— Прости. Показалось…
Николай не стал ничего объяснять. Пусть думает, что хочет. Когда коляска с Дмитрием скрылась за воротами, он почувствовал не облегчение, а глубокую тревогу. Он знал, что должен сделать.
Машу он нашёл в комнате своей бабушки. Она вытирала пыль в то время, как Екатерина Андреевна спала.
Увидев Николая, девушка вздрогнула и опустила глаза. На её лице были следы бессонной ночи.
— Оставь, Маша. Мне нужно с тобой поговорить. Пойдём в сад.
— Я работаю, барин, - ответила она чуть слышно.
— Я сказал, оставь, - сказал он негромко, но тоном, не терпящим возражения.
Маша послушно последовала за ним.
— Прошу прощения за вчерашнее, — начал Николай, когда они оказались в саду. — Дмитрий — хам и глупец. Его слова не имеют никакого значения.
— Вам не за что извиняться, барин, — ответила Маша, не поднимая головы. – Я всё понимаю: я - крепостная, меня можно продать. Моя бабушка и моя мать однажды были проданы, их разлучили с семьями. Я понимаю, что та же участь может ждать и меня.
— Маша, посмотри на меня.
Она медленно подняла глаза. В них не было ни мольбы, ни слёз, лишь покорность и глубокая, немыслимая для его понимания печаль. Эта покорность разозлила его больше, чем любые упрёки.
— Я уезжаю через три недели. Родители возвращаются через десять дней. Как только они приедут — я уеду в Петербург.
— Да, барин. Я знаю.
— Я хотел сказать… что эти наши прогулки, разговоры… Они были для меня очень важны. Ты необыкновенная девушка, Маша.
— Спасибо, барин.
— Не называй меня так! — взорвался он, но сразу взял себя в руки. — Николай. Хотя бы сейчас.
Она молчала.
— Я никогда не забуду твоё пение, — продолжал он. — И наши споры о пьесах. Ты открыла мне глаза на многое. Но… наша жизнь устроена определённым образом. Моя дорога предрешена. Я должен служить, сделать карьеру, жениться… — он запнулся, видя, как при последнем слове её ресницы дрогнули. — Ты понимаешь, о чём я?
— Понимаю, барин, — повторила она с той же ледяной тишиной. — Всё понимаю. Вы должны жениться на барышне Грабовской. Она вам ровня.
В её голосе не было упрёка, лишь констатация факта, и от этого становилось невыносимо горько.
— Я позабочусь о тебе, — быстро сказал Николай, чувствуя, что теряет нить разговора, который сам же и затеял. — Когда я уеду, я поговорю с отцом. Чтобы тебя не трогали. Чтобы ты оставалась при бабушке, пока она жива. А потом… я устрою твою судьбу. Может, помогу с вольной, или…
— Не надо, — перебила она его, и в её голосе впервые прозвучала твёрдость. — Не надо ничего устраивать. Не надо никаких вольных… Что скажут ваши родители? Они явно будут недовольны вами. А я… я готова принять ту участь, которая мне уготована… Простите, мне идти нужно, вдруг ваша бабушка проснётся…
Она повернулась и быстрым шагом пошла в сторону дома, оставив его в полном одиночестве посреди аллеи. Его благородная речь, его планы «позаботиться», его драматические прощания разбились о простую, смиренную и от того страшную силу её достоинства. Он остался ни с чем. Чувство, что он что-то безвозвратно испортил, пролил, как ту самую бутыль вина вчера на ковёр, охватило его с новой силой.
— Стой! – крикнул он, и его крик прозвучал, как звериный рык. Николай решил, что последнее слово должно обязательно остаться за ним.
Маша вздрогнула, обернулась.
— Не забывай, что ты – всего лишь крестьянка! – рассвирепел молодой барин. – Хочу – дарую тебе вольную, захочу – Дмитрию продам или кому-то другому! Ясно тебе?
— Ясно, барин, - опустила голову Маша. – Я могу идти?
Он ничего не ответил, лишь с силой ударил кулаком по стволу дерева, расцарапав костяшки пальцев.
Маша стояла, ожидая его разрешения.
— Что стоишь? – заорал он, размахивая руками. – Иди! И больше на глаза мне не попадайся!
— Вы поранились, барин, - заметила Маша. – Нужно обработать вашу рану – так ваша бабушка меня учила.
— Иди, я сказал! – взревел Николай, указывая ей рукой в сторону дома. – Не нужно ничего делать, эта рана – так, сущий пустяк.
Маша развернулась и пошла своим привычным шагом, хотя ей хотелось изо всех сил бежать, куда глаза глядят. Хотелось зарыться лицом в сухую траву и плакать, плакать, плакать. Но Маша была не изнеженной барыней, а простой крестьянской девушкой, привыкшей к лишениям и многочисленным ударам судьбы, поэтому смогла сдержать себя.
Следующие дни тянулись мучительно. Маша стала невидимкой. Она находилась только в комнате Екатерины Андреевны, порой выходила, чтобы принести ей еду и лекарства, при этом Маша почти не разговаривала с другими слугами.
Николай несмотря на то, что сам приказал, чтобы Маша не показывалась ему на глаза, пытался случайно столкнуться с ней, зайти к бабушке под благовидным предлогом, но каждый раз натыкался на глухую, вежливую стену отказа. Маша выполняла свои обязанности безупречно, но её душа изнывала.
Вернулись родители. Михаил Андреевич был доволен поездкой, Софья Михайловна — устала, но сразу окунулась в новые хлопоты. Они заметили перемену в сыне — он стал замкнутым, раздражительным, — но списали это на скорый отъезд и «предотъездную хандру».
О Грабовских заговорили снова, но Николай на все расспросы отвечал односложно и уходил от разговора. Мысль о свадьбе с Аней теперь вызывала у него не просто отвращение, а физическую тошноту. Он видел в ней не просто недалёкую девицу, а символ того мира лжи и условностей, от которого он бежал, но бежал, как оказалось, в никуда.
За неделю до отъезда Николая случилось то, чего все втайне ожидали, но боялись произнести вслух. Екатерина Андреевна тихо скончалась во сне. Маша обнаружила рано утром, что барыня не дышит.
В доме наступила официальная, чинная суета похорон. Приехали священники, начались панихиды, весь дом наполнился запахом ладана и восковых свечей.
Для Маши это стало последним, сокрушительным ударом. Её мир — комната старой барыни — перестал существовать. Теперь она была совершенно одинока и абсолютно беззащитна – сиделка в доме больше не была нужна. Её судьба теперь целиком зависела от воли Михаила Андреевича и Софьи Михайловны. Куда они её отправят?
После похорон, вечером, Николай подошёл к отцу.
— Мы можем поговорить, отец? – спросил он, не глядя отцу в глаза.
— Да-да, понимаю, сынок, скоро тебе в дорогу. Но ты не переживай, все дела, касающиеся твоего отбытия, улажены, деньги выписаны.
— Я не об этом хотел поговорить, отец.
— О чём же? – вздёрнул бровь Михаил Андреевич.
— Я хотел спросить, что теперь будет с Машей?
— Что ещё за Маша?
— Девушка, которая сиделкой при бабушке была. Бабушки больше нет, нужно определить её на другое место.
— Что это ты так о крестьянке заботишься? – нахмурился Михаил Андреевич. – Что у тебя с ней? А ну, признавайся!
— Ничего, отец. Просто Маша – не обычная крестьянка, она грамоту знает, поёт хорошо. Ты слышал, как она поёт?
— Сынок, ты прекрасно знаешь, что музыка меня не интересует, как и спектакли, которыми увлекалась твоя покойная бабушка…
— Отец, — перебил Николай, и его собственный голос прозвучал для него чужим, надтреснутым. — Оставь её здесь, в имении. Она девушка смышлёная, быстро любую науку освоить может, думаю, она даже экономкой сможет стать.
Михаил Андреевич удивлённо поднял брови.
— Откуда такая забота о крестьянской девке? Вижу, что-то здесь не чисто…
— Отец, прошу тебя – пусть Маша будет экономкой. Считай, что это моя последняя просьба перед отъездом.
— Вторая экономка нам не нужна! У Грабовских, кстати, недавно экономка скончалась. Пётр Петрович как-то обмолвился, что ищет справную, грамотную девку. Нужна такая девка, чтобы книги могла почитать Анечке вслух, ноты переписать… Думаю, эта крестьянка как раз подойдёт. Я напишу Грабовским, пусть приедут, глянут на неё.
В ушах у Николая зашумело. Он видел перед собой картину: Маша, тихая, покорная тень в доме Грабовских, прислуживающая той самой Ане, чьё бездарное пение когда-то вызвало у него такую ярость. Она будет переписывать ноты для её унылых романсов, читать ей вслух глупые романы… Это было изощрённой пыткой, самой жестокой местью судьбы.
— Отец, нет! — вырвалось у него. — Не отдавай её туда! Я требую!
Михаил Андреевич нахмурился. Слово «требую», сказанное сыном отцу, было неслыханной дерзостью.
— Как ты смеешь так говорить с отцом? Требуешь? Всё, забудь об этой девке, она — крепостная. И я решу, что с ней делать. Твои юношеские увлечения должны остаться в юности. Пора становиться мужчиной. Поедешь в корпус, на службу, а там и о женитьбе на Анечке Грабовской подумаем серьёзно. А эта девка… она тебе не ровня и никогда ею не будет. Забудь.
Разговор был окончен. Николай вышел из кабинета, понимая полное своё бессилие. Он мог скандалить, бунтовать, но изменить решение отца — нет. У него не было ни власти, ни денег, ни самостоятельности. Он был всего лишь несовершеннолетним (по меркам того времени и его сословия) сыном, чья судьба тоже планировалась без его участия.