— Ну, где ты пропадаешь? — отец Николая, Михаил Андреевич, был явно раздражён. — У нас гости. Грабовские приехали, тебя уже заждались.
— Вы меня не предупредили, — Николай скривился в недовольной ухмылке. Скучные гости, опять эти скучные гости…
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aWkfMqK92A7Hr6_G
В просторной гостиной, за полированным фортепиано, сидела его мать, Софья Михайловна, и наигрывала какую-то, как ему казалось, заунывную и бесконечную мелодию.
— А вот и наш Николай явился, — оживилась она, приподнимаясь со стула.
Николай сухо, но со всей положенной вежливостью, впитанной с детства уроками гувернёров, поприветствовал гостей. Его взгляд скользнул по знакомым лицам: отец семейства Грабовских, Пётр Петрович, с важным видом поправлял жилет; его супруга, Елизавета Карловна, кивала ему одобрительно-сладкой улыбкой; а их дочь, Аня, уже приготовилась к выходу, нервно теребя кружевной платочек.
— Садись, Николенька! Анечка песню нам спеть желает, готовила специально, — широко и радостно улыбалась Софья Михайловна, жестом указывая ему на кресло.
— Две! — звонко, с детской важностью поправила её Аня и, не дожидаясь дальнейших церемоний, уселась за инструмент, сменив хозяйку дома.
Николай едва сдержал новую недовольную гримасу и чуть опустил голову, украдкой наблюдая за реакцией остальных. Все, казалось, замерли в благоговейном ожидании. Аня запела. Её голосок был тонким, старательно выводившим каждую ноту, но лишённым и тени природной одарённости. Пианино звучало робко, с ошибками в простейших пассажах. Однако, когда последний аккорд (не совсем чистый) отзвучал, гостиная взорвалась аплодисментами и восторженными возгласами. «Браво!», «Очаровательно!», «Какая прелесть!» — сыпалось со всех сторон. Николай чувствовал, как его раздражение накипает, словно пар в закупоренном котле. Как они могут не слышать, что поёт она отвратительно?
В этот момент его взгляд, оторвавшись от виновницы восторгов, метнулся к арочному проёму, ведущему в коридор. Там, за полуколонной, словно тень, стояла Маша.
Маша смотрела на Аню, не мигая, и в её больших, синих и выразительных глазах Николай прочёл целую историю: жгучее желание, горькую зависть и смиренное осознание своего незавидного положения. Как бы ей хотелось оказаться там, на виду, петь так, чтобы слушатели замирали по-настоящему, а не из вежливости!
После первой песни последовала вторая, которая, как показалось Николаю, прозвучала ещё хуже, потом за фортепиано села сама Елизавета Карловна, демонстрируя «старую школу», затем всех пригласили в сад на вечернее чаепитие. Маша могла наблюдать за этим праздником жизни только издалека, из окна, или украдкой, принеся на террасу забытый кем-то платок. В конце концов, она тихо удалилась наверх, в комнату Екатерины Андреевны, в очередной раз, с горечью, острее любой физической боли, осознавая пропасть, лежащую между её миром и миром барским.
Именно после того вечера Николай стал всё чаще искать общества Маши, когда девушка уже потеряла всякую надежду на продолжение общения. Сначала Николай подходил к ней под предлогом узнать о здоровье бабушки, а потом и просто так.
Он находил её невероятно остроумным и живым собеседником. Она поражала его своими наблюдениями, меткостью выражений, а иногда и познаниями, явно выходящими за рамки обычной прислуги из крестьян. Она знала сюжеты многих пьес, которые сам Николай читал лишь мельком, она могла поддержать разговор о характерах героев романов.
- Откуда ты столько знаешь? – спросил он однажды.
- Я же при вашей бабушке с семи лет, — ответила она, не поднимая глаз. – Я слушала и запоминала всё, что говорит ваша бабушка. А ещё я гувернантку слушала, она тоже начитанная.
Они гуляли по дальним аллеям старого парка, где их не могли увидеть из дома. Николай, обычно скучающий и слегка презрительный, здесь оживлялся. Маша же, сначала робевшая, постепенно раскрывалась, её глаза начинали сиять, а речь текла свободно и остроумно.
Как-то раз, уже после одного из визитов Грабовских, Софья Михайловна ласково взяла сына под руку, когда они остались одни в гостиной.
— Ну что, Николенька, как тебе Анечка? Девочка, кажется, очень к тебе расположена. И, как по мне, замечательная девочка!
— Маменька, она отвратительно играет. И поёт, извините, ужасно фальшиво. Зачем вы каждый раз заставляете всех терпеть это музицирование? А её родители? Неужели они сами не слышат, что их дочь не имеет способности к музыке?
— Николай! Как ты можешь быть таким грубияном?! — мать в искреннем ужасе всплеснула руками. — Да, у неё есть погрешности, но она старается, учится у лучших учителей…
— Пусть сначала научится, а потом выносит на публику свои умения, — отрезал Николай, и резким движением высвободил свою руку. — Я не намерен быть частью этого лицемерного спектакля.
С этими словами он стремительно вышел в сад, оставив Софью Михайловну в полном недоумении – она рассчитывала совсем на другой разговор.
В следующий приезд Грабовских Николай, узнав о приближении их экипажа, быстро нашёл Машу, помогавшую садовнику срезать последние осенние цветы для Екатерины Андреевны, и просто сказал: «Пойдёмте гулять». Это был немой вызов, демонстративный протест.
- Подождите минуточку, барин, я только цветы вашей бабушке отнесу, - раскраснелась Маша.
- Бабушка спит, я только что от неё. Пойдём, не нужно её будить.
- Но я не могу уйти надолго. Мне нельзя оставлять вашу бабушку одной, она в любой момент может проснуться.
- Я уже позаботился о бабушке, с ней осталась горничная.
Николай вёл её не в глушь парка, а на одну из центральных аллей, откуда их вполне могли увидеть из окон. Потом они ушли далеко, к самой границе имения, где сад переходил в лес.
— Спой что-нибудь, — неожиданно попросил Николай, останавливаясь у старой, поросшей мхом скамьи.
— Я колыбельную могу спеть, — тихо ответила Маша. – В последнее время ваша бабушка только её просит спеть, барин…
— Я же просил: не называй меня «барин», говори - Николай… А колыбельную не надо петь, я же спать не собираюсь. Спой что-нибудь другое, я очень хочу послушать твой голос.
Маша смутилась, потупилась, но просьбы барина не ослушалась. Она сделала глубокий вдох и запела. Это была простая народная песня, но в её исполнении она зазвучала по-новому. Голос Маши, чистый, звонкий, как лесной родник, с тёплым, грудным тембром и удивительно верной интонацией, поразил Николая.
Маша пела не через силу, не для одобрения, не для аплодисментов, а потому, что песня жила в ней самой. Когда последняя нота растаяла в осеннем воздухе, Николай долго молчал, глядя куда-то вдаль. На его лице была не маска светской учтивости, а настоящее, глубокое раздумье, смешанное с досадой.
— Вам не понравилось, барин? — робко спросила Маша, испугавшись его мрачноватого вида.
— Опять «барин»! Вот это мне точно не нравится! — воскликнул он, но тут же смягчился. — А пела ты замечательно. Так, как никогда и никто у нас на приёмах не пел. Спой ещё.
В тот день Николай окончательно понял, что частые визиты Грабовских — не просто дружеские. Это была тонкая, но настойчивая подготовка к сватовству. Его родители видели в Ане выгодную и подходящую партию, родители Ани — в нём, Николае, блестящую партию для дочери. Перспектива связать жизнь с этой пустой, недалёкой и бездарной девицей вызывала в нём приступ тошноты. «Уезжать. Непременно уезжать отсюда», — решил он твёрдо.
Через несколько дней Николай объявил, что едет в город по неотложным делам. Он вернулся спустя две недели, не предупредив никого. Маша уже почти потеряла надежду его увидеть — перед отъездом он с ней не простился.
— Николай! Николай, вы вернулись! — вырвалось у неё непроизвольно, когда она, неся поднос с лекарством для бабушки, столкнулась с ним на лестнице. Радость в её голосе была такой искренней и непритворной, что он на мгновение растерялся.
— Я ездил держать экзамен, — сказал он нарочито серьёзно, чтобы скрыть смущение. — Зачислен. В кадетский корпус.
— Вы всё же уедете?
— Да.
— Когда же, Николай?
— Вероятно, мне придётся задержаться здесь на месяц-полтора. Скоро родители уезжают по делам в дальние имения. Нельзя оставить бабушку одну. Как только они вернутся — отправлюсь в путь я… А знаешь что, Маша? Поедем кататься. На лошадях.
— На лошадях? Я не умею ездить верхом.
— Ладно. Прикажу заложить коляску.
— Но… — она растерянно взглянула на поднос в руках.
— Мы едем кататься, — перебил он, и в его глазах мелькнуло что-то сродни приказу. — Здесь невозможная, удушающая скука.
Через полчаса лёгкая коляска, запряжённая парой гнедых, уже стояла у подъезда. На козлах восседал старый кучер Семён. Николай вышел на крыльцо.
— Сойди, Семён. Отдохни, — коротко бросил он и ловко вскочил на его место, взяв вожжи.
Коляска тронулась и, выехав за парадные ворота, сделала круг, чтобы забрать Машу, скромно ждавшую у бокового входа усадьбы. Оказавшись внутри коляски, обитой внутри тёмно-бордовым бархатом, Маша на миг зажмурилась. Она чувствовала мягкость сиденья под собой, тонкий запах кожи, дерева и конской сбруи.
В этот момент она позволила себе представить, что она — не бесправная крестьянка, а барышня, едущая на прогулку с молодым барином. Она была счастлива, как никогда, и одновременно безумно боялась, что этот миг вот-вот лопнет, как мыльный пузырь.
Николай правил уверенно, наслаждаясь скоростью и послушанием лошадей. Они промчались мимо родной усадьбы, проехали несколько соседних деревень, утопавших в золоте и багрянце. На дворе стоял октябрь. Над бурой, вспаханной землёй плыли тяжёлые кучевые облака. Выкошенные луга зеленели яркой, молодой отавой. Одутловатые, посеревшие от осенней влаги стога сена стояли, как сторожа уходящего лета. Жёлтые квадраты пашен лоснились под косым солнцем. Берёзовые перелески уже сбросили половину листвы, и сквозь их ажурный узор было видно холодное сизое небо. А по низинам, по влажным логам, пылали пролески, будто подожжённые заревом заката. Повсюду, у дорог, на опушках, торчали занозливые кусты шиповника. Его колючие побеги были усыпаны ярко-красными, будто светящимися изнутри плодами, тронутыми первым утренним морозцем.
Николай неожиданно осадил лошадей возле особенно щедрого на плоды куста шиповника. Остановка была столь резкой, что Маша чуть не выронила свой платок.
— Выходи, Маша, — сказал он, спрыгивая на землю и подавая ей руку. — Давай здесь прогуляемся. Красота!
— Да, красиво… — прошептала Маша, глядя на пламенеющие ягоды, каждая из которых казалась крошечным солнцем.
— Шиповник. Осенний шиповник — он особенный. Видите, как ягода налилась цветом? — Николай сорвал одну и слегка сжал её в пальцах. — Он теперь тонкокожий, как… как девичьи губы. И сладкий, как мёд. — Он сделал шаг к ней, его губы внезапно приблизились к её губам. В его взгляде читалось явное намерение, желание, которое он больше не хотел скрывать.
Маша отпрянула, будто обожжённая, и густая краска залила её щёки.
— Не надо, прошу вас… — она инстинктивно прикрыла лицо руками. — Давайте вернёмся. Наша прогулка и так вышла слишком долгой…
На лице Николая мелькнула тень разочарования и раздражения, но он взял себя в руки, не желая пользоваться тем, что он барин, и может просто взять и приказать Маше.
— Жаль, — произнёс он сдержанно. — Я бы ещё погулял… Но если ты так желаешь… что ж, значит, прогуляемся в другой раз…
Возвращались молча. Волшебный пузырь лопнул. Маша снова была просто Машей, сиделкой при выжившей из ума старухе-барыне, а Николай — молодым барином, который скоро уедет в свою блестящую жизнь, где для неё не было и не могло быть места.
Вскоре родители Николая, Михаил Андреевич и Софья Михайловна, отправились в свою ежегодную поездку по дальним имениям. Несмотря на нездоровье Екатерины Андреевны, решено было поездку не откладывать — дела не терпели. В доме оставалась куча слуг, да и Николаю уже шёл девятнадцатый год — не мальчик, справится с хозяйственным надзором.
На следующий день после их отъезда в усадьбу начали съезжаться гости. Не Грабовские с их чинными визитами, а семеро приятелей Николая, его бывших товарищей по пансиону. Это была совсем иная порода молодых людей — шумная, бесцеремонная, жаждущая веселья.
Кареты и коляски подкатывали к дому одна за другой. В залах, где ещё недавно звучали унылые романсы Ани Грабовской, теперь гремел хохот, звенели бокалы, лилось рекой вино, припасённое Михаилом Андреевичем для особых случаев. Трёхдневный кутёж превратил барский дом в цыганский табор. Повара и служанки сбивались с ног, угождая разгулявшейся молодёжи.
На третий день, уже под вечер, Николай, разгорячённый вином и всеобщим весельем, ударил кулаком по крышке рояля в гостиной.
— Теперь — музыка! Хочу, чтобы веселье продолжалось! — крикнул он и, усевшись за инструмент, с силой, но без всякого порядка, отбарабанил несколько бравурных пассажей. Пальцы его плохо слушались. Внезапно он замолчал и оглядел компанию хитрым, уже опьяневшим взглядом. — А знаете что? Сейчас я вам настоящую певицу представлю! Вы такого голоса никогда не слышали!
Он, пошатываясь, поднялся и направился наверх. Маша в эти дни старалась не показываться, проводя всё время в комнате Екатерины Андреевны, читая ей вслух отрывки из пьес или просто сидя возле барыни, которая, казалось, всё больше теряла связь с реальностью.
Николай, не церемонясь, вошёл в комнату.
— Маша. Идём. Мои приятели хотят послушать твоё пение.
— Николай… барин… я не могу оставить вашу бабушку.
— Бабушка спит, — нетерпеливо перебил он.
— Она недавно уснула и может вот-вот проснуться.
— Идём. Я приказываю.
Робея, чувствуя себя пойманной зверушкой, Маша спустилась в гостиную. Шумная ватага молодых людей смолкла, уставившись на неё. Она была просто одета, без всяких украшений, но её большие испуганные глаза и скромная грация произвели впечатление.
— Пой, Маша! — скомандовал Николай, опускаясь в кресло.
Она спела. Сначала тихо, сбиваясь, но потом, увлечённая самой музыкой, забыв о пьяной публике, зазвучала в полную силу. Её голос, чистый и сильный, заполнил большое помещение, на мгновение отрезвив даже самых разгорячённых гостей.
— О-о-о! — протянул один из приятелей, некий Дмитрий, считавшийся самым отчаянным и бесшабашным. — Вот это красавица! И голос — как у соловья! Пой, красавица, пой ещё! — он начал прихлопывать в такт, и другие подхватили.
Маша, польщённая и испуганная одновременно, спела ещё три песни.
— А ведь она у нас актрисой была! — похвастался Николай, наливая себе ещё вина. — В бабушкином домашнем театре играла до тех пор, пока бабушка в силах была.
— Театр — это скука! — махнул рукой Дмитрий, не сводя с Маши восторженных глаз. — Пусть лучше поёт – наслушаться невозможно. Знаешь что, Николай? Продай ты мне её! Я бы каждый вечер, как падишах, на коврах возлежал и её пенье слушал!
В комнате на секунду повисла тишина. Маша замерла, будто превратившись в соляной столб. Её лицо стало мертвецки бледным.
— Она не продаётся, — резко, сквозь зубы, произнёс Николай.
— Да что ты упираешься? Зачем она тебе нужна? — Дмитрий, уже изрядно пьяный, настаивал, поднимаясь с места. — Ты же через месяц на службу уезжаешь. Или ты её с собой, в корпус, возьмёшь? Ха-ха-ха!
Смех прокатился по комнате, но в нём было больше напряжения, чем веселья. Николай молчал, сжимая ручку кресла. Маша смотрела на него, и в её синих глазах стояли слёзы, мольба и немой вопрос, на который она боялась услышать ответ.
— Дмитрий, перестань, так не годится, — попытался вступиться кто-то из более трезвых.
— Да что тут такого? Я деньги дам хорошие! Продаёшь, Николай, или нет? — Дмитрий подошёл почти вплотную.
— Дмитрий, прекрати. Не порть вечер, — уже твёрже сказал Николай, вставая. Их взгляды встретились. В воздухе запахло ссорой.
— Иди в комнату к бабушке, Маша, — не глядя на неё, приказал Николай.
— Барин… — вырвалось у неё шёпотом.
— Иди. Не бойся. И даже не думай о том, что этот глупец наговорил. Я тебя не стану продавать, будь спокойна.
— Спасибо… спасибо, барин…
Она сделала неловкий реверанс и почти выбежала из гостиной, заливаясь тихими, горькими слезами. Слова Дмитрия, как острые иглы, вонзились в её сердце: «Ты же уезжаешь… Или ты её с собой возьмёшь?»
Она бежала по тёмному коридору на второй этаж, в единственное безопасное место — в комнату к старой барыне, туда вряд ли посмеет явиться Дмитрий.
А внизу, в гостиной, Николай наливал Дмитрию очередной бокал вина, стараясь погасить спор. Он смотрел на дверь, за которой исчезла Маша, и понимал, что его протест против мира Грабовских и скучной, предопределённой жизни завёл его в тупик, из которого он не знал выхода.