Часть 10. Глава 100
…когда ты вытягиваешь из человека ту самую, главную жалобу, которую он сам не осознает, отнимает это самое время. Там не лечат болезнь, там оказывают услугу – консультацию, обследование, выписывают справку. Чувствуешь разницу? Там не болеют душой за результат. Там выполняют договор об оказании медицинских услуг.
Глаза Тумановой, почти не отрываясь, смотрели на меня, и в них я видела, как рушатся какие-то наивные, быть может, выстраданные надежды.
– Но ведь мы тоже их оказываем, разве нет?
– Всё правильно. Только ответь на вопрос: что для нас с тобой всегда было и остаётся главным в профессии? Престиж, деньги, карьера или пациенты?
Я не стала ждать ответа на свой вопрос. Он был и так очевиден.
– Теперь третье, – продолжила я. – Качество, о котором они трубят на всех углах. Оно в 90% случаев сводится к новым, блестящим аппаратам. Да, они красиво жужжат, мигают разноцветными лампочками и печатают графики, похожие на футуристические полотна. Вот уж на что, так на технику там денег не жалеют, поскольку произвести впечатление белым халатом и стерильной чистотой невозможно, а навороченным агрегатом с дисплеями и проводами – пожалуйста. Но если врач, сидящий за прибором, не умеет правильно считывать предоставляемую им информацию, если его клиническое мышление либо атрофировалось за шаблонными протоколами, либо вообще никогда не было особо развитым, если его глаз не намётан на тысячах мелких, неочевидных нюансов, которые не подсветит и не обведёт в кружочек ни один, даже самый умный автомат – всё это бессмысленно. Тогда любой агрегат – всего лишь очень дорогая игрушка в руках неумехи. А навык, тот самый врачебный глазомер и чутье, Лидия, он нарабатывается здесь. У постели тяжёлого, запущенного больного. В условиях цейтнота, нехватки лекарств, когда тебе приходится импровизировать. Именно здесь ты учишься слышать главное в какофонии жалоб и видеть суть за наслоениями симптомов. Там же тебя может ожидать… профессиональная рутина в медицинских перчатках.
Я сделала паузу, дав ей осознать каждое слово, позволив тишине кабинета, наполненной теперь лишь далёким эхом клиники, сделать свою работу.
– И четвёртое. Особенно важно для тех, кто приходит по полису ДМС. Говорю тебе честно и без прикрас, как коллеге: в премиальной клинике такого пациента смотреть по-настоящему, качественно, не будут. В чём суть? Врач с него лично почти ничего не зарабатывает. Деньги клинике уже перевела страховая компания по жёстко фиксированному тарифу. Чем быстрее и стандартнее поток, тем выше прибыль. Поэтому сценарий, скрипт на его исследование, давно готов. Послушали фонендоскопом в пяти точках – для галочки. Глянули в готовый бланк с заранее проставленными графами – «всё в пределах возрастной нормы, рекомендуем динамическое наблюдение. Следующий, пожалуйста». А ту самую, раннюю, незаметную стадию чего-нибудь серьёзного, которую можно было бы уловить только при настоящем, вдумчивом, неторопливом осмотре и диалоге, – пропускают. И человек уходит, убаюканный вежливыми улыбками, запахом кофе в холле и ощущением собственной значимости, с невыявленной, тихо тлеющей проблемой внутри. И он даже не узнает, что его обманули. Он будет думать, что здоров. В этом – главный грех такой системы.
– Но они… так убедительно говорят о другом подходе, – тихо произнесла Лидия Борисовна, не поднимая головы. – Об индивидуальном, внимательном отношении. О том, что для них каждый пациент – уникален.
– Индивидуальное отношение там, Лидия, – сказала я мягко, но не оставляя пространства для иллюзий, – это твой персональный менеджер или координатор, который действительно помнит, как зовут твоих детей, интересуется твоим отпуском и дарит на Новый год коробку дорогих конфет с логотипом клиники. Это высший пилотаж сервиса. Но это – не медицина. Медицина – это когда ты в два часа ночи, почти не спавшая после тяжелейшей смены, встаёшь по звонку и идёшь к твоему тяжёлому, потому что дежурный врач волнуется, и ты держишь в голове все нюансы его истории. Не потому что он заплатил за твоё экстренное вмешательство. А потому что доверился, да и деваться ему, простому человеку, попросту больше некуда. Потому что ты давала ему какие-то обещания, пусть даже не словами, а просто своим отношением. Ты же это знаешь, сама так делала много раз.
Туманова долго смотрела на свой лист с написанным заявлением. Потом, медленно, будто через силу, подняла голову. И в её умных глазах уже не было прежнего хаотичного замешательства. Их сменила тяжёлая, взрослая, выстраданная ясность, в которой не было радости, а лишь понимание.
– Спасибо, Элли. Мне теперь нужно подумать. Всё это обдумать. По-настоящему.
– Конечно, Лидия. Это твой путь и выбор. Я горжусь тем, что рядом работает такой человек, как ты. Но если всё же решишь уйти, делай это без оглядки и с чистой профессиональной совестью. И здесь никто никогда не скажет, что ты предала, бросила и тому подобное. У нас ситуация в медицине сама знаешь…
Лидия Борисовна коротко и решительно кивнула. Поднялась со стула, поправила халат и, бережно взяв тот лист, повернулась к двери. Вышла. Дверь закрылась за ней абсолютно беззвучно. Я прошла наконец в комнату отдыха, сделала бокал латте. Стала пить, глядя в окно, где над корпусами клиники, над её запутанными переходами и заставленными «Скорыми» двором, медленно, величаво плыли зимние облака, разорванные в клочья высоким ветром.
От минут тишины, оставшейся после Лидии, меня отвлёк резкий, назойливый телефонный звонок внутреннего аппарата. Звук был пронзительным, требовательным.
– Эллина Родионовна, к вам посетитель, – прозвучал в трубке ровный, слегка натянутый голос моего секретаря, Александры Фёдоровны. В её интонации я уловила ту самую нотку, которая означала: «персона не рядовая».
– Да? Кто именно? – спросила, инстинктивно выпрямляясь в кресле.
– Анатолий Игнатьевич Ветров. Без предупреждения.
Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Сам Король пожаловал. Не просто олигарх, а легализованный, отмытый в политических проектах бандит первой волны, владелец нефтяной империи «Ветров-Ойл» и, как точно писал про подобных Самуил Маршак, «владелец заводов, газет, пароходов». Его имя было синонимом грубой силы, облечённой в дорогие костюмы и патриотические речи. Если бы я была кошкой, то шерсть на моей спине встала бы дыбом, а когти выпустились бы сами собой, цепко впиваясь в кожаную обивку кресла. Ведь это именно благодаря «нежной отеческой заботе» Анатолия Игнатьевича мою клинику последние несколько недель трясло, как в лихорадке, из-за ежедневных, методичных визитов проверяющих всех мастей и калибров: от Роспотребнадзора и МЧС до каких-то сюрреалистических комиссий по пожарной безопасности исторических зданий.
Ветров явно пытался взять нас измором, создать невыносимые условия. Теперь, когда волна этой массированной, но изматывающей атаки, казалось, схлынула, он появился лично. Зачем? Привёз ли он новую порцию проблем или решил сменить тактику? Выяснить это можно было лишь одним способом. Но общаться с этим упырём тет-а-тет у себя в кабинете я не собиралась ни при каких обстоятельствах.
– Александра Фёдоровна, – сказала я, сохраняя в голосе ледяное спокойствие. – Вызовите, пожалуйста, ко мне немедленно Аристарха Всеволодовича. Как только он придёт, через две минуты сообщите господину Ветрову, что я готова его принять.
– Хорошо, Эллина Родионовна, – без лишних вопросов ответила секретарь. Она работала здесь достаточно долго, чтобы понимать подтекст.
Начальник службы безопасности клиники, Аристарх Всеволодович Грозовой, явился чрезвычайно быстро – его кабинет на этом же этаже, а медицинской работой он, в силу специфики своей должности, никогда не был занят, поэтому, полагаю, свободного времени для оперативного реагирования у него всегда хватало. Он вошёл без стука – мы договорились об этом на экстренные случаи – и закрыл дверь. Его массивная фигура в тёмном костюме, плохо скрывавшая спортивное, жилистое телосложение, сразу заняла в кабинете много пространства. На его суровом, скуластом лице читалось вопросительное напряжение.
– Эллина Родионовна? – низкий и хрипловатый голос, был лишён какой-либо почтительности, но полон уважения, выстраданного в совместных кризисах.
– Аристарх Всеволодович, здравствуйте. Сейчас сюда войдёт господин Ветров, – сказала я, наблюдая, как его карие, внимательные глаза мгновенно сужаются, а плечи слегка подаются вперёд, будто готовясь к столкновению. Ему тоже было более чем памятно косвенное, но очевидное участие олигарха в наших недавних бедах. Грозовой лично отбивал большинство атак проверяющих на входе, сверял предписания, искал лазейки в законодательстве.
– Чего хочет? – спросил он лаконично.
– Понятия не имею. Но общаться с ним без свидетеля, тем более без вас, я посчитала не просто нецелесообразным, а опасным, – откровенно призналась я.
– Правильно, – кивнул он одним резким движением головы. – Никаких приватных бесед. Он мастер по провокациям и шантажу.
– Присаживайтесь, пожалуйста, – я указала на стул в углу, слева от моего рабочего стола, откуда был хороший обзор на вход и на гостя, но сам Грозовой оставался бы несколько в тени.
Он молча занял указанное место, приняв позу, которая считывалась как «внимание» и «готовность». Не стал разваливаться, а сел прямо, скрестив руки на груди.
Ровно через две минуты, отмерянные по часам на стене, дверь открылась. Сначала в проёме показалась слегка бледная Александра Фёдоровна, кивнувшая мне, а затем в кабинет вошёл Ветров. Он был одет не в тёмный, идеально сидящий костюм, кричащий не о бренде, а о внушительной сумме, потраченных на частного портного. Его лицо, холёное, с лёгкой одутловатостью сибарита и пронзительными, холодными, как сталь, глазами, окинуло кабинет одним беглым, но невероятно цепким взглядом. Этот взгляд остановился на мне, и губы Ветрова растянулись в ядовитой, недоброй улыбке, в которой не было ни капли тепла. Затем его глаза скользнули в сторону и наткнулись на неподвижную фигуру Грозового. По самодовольному лицу олигарха пробежала быстрая, почти неуловимая тень раздражения и удивления, словно он наступил во что-то неприятное.
– Здравствуйте, Эллина Родионовна, – произнёс он бархатистым, привыкшим повелевать голосом, сделав паузу, ожидая, что встану. Я не двинулась с места.
– Приветствую, Анатолий Игнатьевич, – ответила, кивком указывая на стул напротив. – Проходите, присаживайтесь.
Он не спеша прошёл через кабинет и сел на то самое место, где пятнадцать минут назад сидела взволнованная Лидия Туманова. Контраст был разительным. Врач казалась на стуле хрупкой и несчастной. Ветров заполнил его собой полностью, распространяя вокруг ауру давления.
– Я, знаете ли, рассчитывал на приватную беседу, – сказал он, нарочито медленно обводя взглядом кабинет и снова останавливая его на Грозовом. В его тоне звучала лёгкая, но чёткая угроза.
– Это начальник службы безопасности нашей клиники, Аристарх Всеволодович Грозовой, – смело и чётко, без тени извинения, произнесла я, глядя Ветрову прямо в глаза. Хотела, чтобы он понял сразу две вещи: я его не боюсь, но считаю настолько опасным, что принимаю меры предосторожности, как при встрече с хищником. – Он будет присутствовать при нашем разговоре. Это стандартный протокол при встречах с внешними визитёрами такого уровня.
– Что ж… – протянул Король, его глаза на мгновение сузились. Он молча, с явным пренебрежением жуя губу, обдумывал ситуацию. Уйти сразу, демонстративно хлопнув дверью? Или, превозмогая унижение, остаться и вести дела в таких, мягко говоря, некомфортных условиях? Видимо, его цель была для него слишком важна. Он принял решение остаться. – Что ж, ваши правила. Поговорим так.