— Значит, продал ты погоны, Коля, — тихо сказал Андрей.
В его голосе не было злости, только брезгливость.
— За спокойную старость продал. А то, что они деревню душат, мемориал снести хотят, тебе плевать?
— Не кипятись, — Зуев ударил ладонью по столу, но глаза отвёл.
— Я тебе добра желаю. Уезжай. Подбросят наркоту или патрон в карман сунут — и поедешь ты на второй круг, уже на особый режим. Ты против ветра не устоишь. Ветер переменчивый, Андрей: сегодня в одну сторону дует, завтра — в другую.
— Бывай, гражданин начальник.
Он вышел на крыльцо, сплюнул горькую слюну. С законом всё было ясно: теперь каждый сам за себя.
Ноги сами принесли его к сельскому магазину. Нужно было купить хлеба и гвоздей. Возле кирпичного здания сельпо было людно. Местные жались к стенам, опустив глаза.
Посреди площадки стоял старый джип Климова, а рядом — двое его подручных. Те самые, вчерашние, с подкреплением, развлекались. В центре круга стоял дядя Митяй — старый кузнец, друг покойного отца Андрея. Человек‑кремень, чьи руки могли завязать кочергу узлом, сейчас стоял растерянный, прижимая к груди буханку чёрного хлеба.
— Ну что, дед, железяки сваять больше негде? — гоготал один из бандитов, пиная носком ботинка старую авоську, валявшуюся в пыли. — Платить надо было вовремя, глядишь, кузница цела бы осталась.
— Я на своей земле работаю, — выдал Митяй басом, но в голосе слышалась старческая дрожь.
— Не должен я вам ничего, ироды.
— Ты смотри, как заговорил, — бандит, ухмыляясь, выбил буханку из рук старика.
Хлеб упал в дорожную пыль, но глухой звук удара прозвучал как пощёчина.
— Подними, — приказал бандит, — и поцелуй. Может, прощу.
Вокруг повисла звенящая тишина. Люди замерли. Хлеб в деревне — это святое, это труд, это пот, это жизнь. Бросить его в грязь было страшнее, чем ударить человека.
Андрей отделился от толпы. Он шёл медленно, но люди расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Он подошёл к хлебу, бережно поднял его, отряхнул пыль и протянул Митяю.
— Держи, дядя Митяй. Иди домой.
Кузнец принял хлеб дрожащими руками, кивнул и поспешил уйти, не оглядываясь.
— Эй! — окликнул бандит. — Ты бессмертный, что ли? Я не разрешал!
Андрей медленно повернулся. В его глазах плескалась такая ледяная ярость, что бандит невольно сделал шаг назад.
— Отец меня учил: хлеб — всему голова, — голос Андрея был тихим, но его слышала вся площадь. — Ты не деда обидел, ты всех нас сейчас оскорбил.
— И чё? — бандит попытался вернуть уверенность, потянувшись к поясу, где висела кобура травмата.
— Подними, — сказал Андрей, указывая на авоську старика, всё ещё лежащую в пыли.
— Чего?
— Авоську подними. И отряхни быстро.
Бандит оскалился, его рука легла на рукоять пистолета. Но вытащить он его не успел. Андрей сократил дистанцию рывком, перехватил запястье, выкручивая его болевым приёмом, и одновременно нанёс короткий удар ребром ладони в шею.
Бандит захрипел, оседая на колени.
— Я сказал, подними! — повторил Андрей, усиливая давление на руку. Суставы трещали.
Остальные трое бандитов дёрнулись было на помощь, но остановились, наткнувшись на тяжёлые взгляды деревенских мужиков. Те, вдохновлённые примером Андрея, начали подбирать с земли камни, палки; кто‑то сжимал в руках тяжёлую сумку. Страх уходил, уступая место гневу.
Бандит, стоя на коленях, дрожащей здоровой рукой поднял грязную сетку‑авоську и отряхнул её о штанину.
— Громче, — приказал Андрей, — чтобы люди слышали. Прощения проси.
— Прости, отец, — выдавил из себя амбал.
— Вон отсюда, — Андрей отшвырнул его руку. — И передайте Климу: я за каждого старика спрашивать буду, лично.
Бандиты погрузились в машину и уехали под свист мальчишек.
Андрей выдохнул. Это была маленькая победа, но она стоила многого. Люди распрямили спины.
Вечером он возился в гараже. Старый отцовский мотоцикл, верный «ИЖ Юпитер», стоял под брезентом, словно спящий зверь. Андрей снял чехол, погладил прохладный бак. Руки сами потянулись к инструментам. Карбюратор барахлил ещё при отце — надо было перебрать.
В дыру гаража появилась тень.
— Дядя Андрей! — раздался звонкий голос.
Пашка… Сын… Андрей почувствовал, как сердце ёкнуло. Он обернулся, стараясь не выдать волнения.
— Заходи, Павел. Чего не спится?
— Мама к тёте Наде ушла давление мерить, а я… — мальчишка зашёл внутрь, с восхищением глядя на мотоцикл.
— Ух ты, это «Юпитер»? Пятой модели?
— Четвёртой. Переходная модель, — Андрей улыбнулся.
— Разбираешься?
— Я в интернете читал. И у дяди Толи видел. Только у него убитый совсем, а этот как новый.
Пашка подошёл ближе, робко коснулся руля.
— Хочешь помочь? — предложил Андрей. — Ключ на двенадцать подай.
— Следующий час пролетел незаметно. Они работали плечом к плечу, переговариваясь короткими фразами: «Тут подтяни», «Свечи зачистить надо», «Держи ровнее».
Андрей украдкой наблюдал за мальчиком. Пашка схватывал на лету. У него были те же движения, та же манера прикусывать губу от усердия, что и у Андрея.
«Кровь не водится», — мысленно отметил он.
— Дядя Андрей, — вдруг спросил Пашка, вытирая руки ветошью, — а правда, что вы Клима не боитесь?
— Боятся все, Паш. Только дураки ничего не боятся, — честно ответил Андрей. — Но есть вещи важнее страха. Совесть, например.
— Я знаю, где они технику прячут, — неожиданно выпалил мальчик, понизив голос. — Клим бульдозеры пригнал и экскаватор. Они на старом мехдворе стоят, у реки. Завтра сносить мемориал хотят — я слышал, как их бригадир по телефону орал.
Андрей замер с отвёрткой в руке. «Мемориал. Завтра. Значит, времени нет».
— Охрана там есть?
— Двое, но они бухают в будке. И собака на цепи, но она добрая — я её колбасой кормил.
— Молодец, разведчик! — Андрей потрепал сына по вихрастой макушке. Жест получился неуклюжим, но тёплым.
— Только ты никому про это. И нос туда больше не суй. Понял?
— Понял, — кивнул Пашка, сияя от похвалы. — Дядь Андрей, а вы меня на мотоцикле прокатите, когда починим?
— Обязательно, — пообещал Андрей. — В субботу на рыбалку поедем. С ночёвкой.
Когда Пашка убежал домой, Андрей погасил свет в гараже, но спать не пошёл. Он переоделся в тёмную одежду, сунул за пояс кусачки и моток изоленты.
Ночь была безлунной — что играло ему на руку. Андрей двигался к мехдвору через огороды бесшумно, как тень. Навыки разведчика, полученные ещё в армии до тюрьмы, никуда не делись.
Мехдвор был обнесён дырявым забором. В вагончике охраны действительно горел свет и гремела музыка — какой‑то блатной шансон. Охранники праздновали лёгкую жизнь.
Собака — огромный лохматый пёс — увидев Андрея, лишь лениво вильнула хвостом и зевнула. Андрей бросил ей кусок припасённого сала.
Техника стояла в ряд, хищно поблёскивая жёлтыми боками в свете единственного фонаря: два мощных бульдозера и экскаватор. Монстры, призванные уничтожить память деревни.
Андрей действовал быстро и методично. Сахар в бензобак — это для дилетантов. Он знал методы надёжнее.
Он поднырнул под первый бульдозер. Кусачки щёлкнули, перекусывая гидравлические шланги. Маслянистая жидкость с шипением брызнула на землю, растекаясь чёрной лужей. Без гидравлики этот стальной гигант — просто груда металлолома.
Затем он добрался до топливных фильтров. Несколько точных движений — и система питания была нарушена так, что двигатель запустится, но через минуту заглохнет намертво, наглотавшись воздуха и грязи.
Потратив 20 минут, он обездвижил всю колонну. Завтра утром они заведут моторы, проедут пять метров и встанут. Ремонт займёт недели, а запчасти на такую технику стоят как крыло самолёта.
Уходя, Андрей оглянулся на вагончик, где пили водку те, кто завтра собирался снести памятник его деду.
— Не выйдет, — прошептал он в темноту. — Здесь моя земля, и правила мои.
Он растворился в ночи, оставив врага без оружия. Это был первый серьёзный удар. Завтра Клим поймёт, что против него играет не просто зэк, а человек, который умеет воевать. Война за отцовский дом началась по‑настоящему.
Утро выдалось для Клима чёрным. Андрей наблюдал с чердака, прильнув к щели в рассохшихся досках, как хозяин района, багровый от бешенства, пинал колесо мёртвого бульдозера. Гидравлика, вытекшая за ночь, впиталась в землю жирным несмываемым пятном. Техника стоявшая миллионы, превратились в бесполезные груды железа. Стройка века встала, не успев начаться.
Клим что‑то орал своим подручным, размахивая руками, потом прыгнул в джип и умчался, оставив за собой шлейф пыли и угрозу, висящую в воздухе — плотную, как предгрозовое марево.
Андрей спустился вниз. Он понимал: это была не просто истерика, это был приговор. Зверь, загнанный в угол, кусает больнее всего.
День прошёл в тревожном ожидании. Мать, чувствуя неладное, ходила по дому тихо, словно тень, переставляла с места на место иконки, шептала молитвы.