— Андрей проверил окна, приготовил вёдра с водой в сенях и у крыльца. Топор он поставил у изголовья кровати.
Ночь навалилась на деревню душным одеялом. Ни звёзд, ни луны — только липкая темнота.
Андрей не спал. Он сидел на кухне в темноте, слушая тишину.
Около двух часов ночи, когда сон самый крепкий, со стороны огорода послышался сухой треск. Ветка хрустнула под ногой, чиркнула спичка.
Звон разбитого стекла разорвал тишину, словно выстрел. В комнату влетела бутылка, кувыркаясь в воздухе, и ударилась о печь. В ту же секунду мир взорвался огнём. Бензин, смешанный с маслом, полыхнул жадно, гулом, мгновенно охватив занавески и сухие обои.
— Мама! — крик Андрея перекрыл рёв пламени.
Он не чувствовал жара, не чувствовал страха. Тело работало быстрее мысли. В два прыжка он оказался в спальне матери.
Надежда Петровна сидела на кровати, прижав руки к лицу, парализованная ужасом. Дым уже полз по полу едкими змеями. Андрей схватил одеяло, накинул на неё, подхватил на руки — лёгкую, как ребёнка, — и рванул к выходу.
Огонь уже лизал дверной косяк, отсекая путь через сени. Оставалось окно.
— Держись! — выдохнул он.
Удар ногой — и рама вылетела наружу вместе с осколками. Андрей перевалился через подоконник, закрывая мать собой, и рухнул в траву, в спасительную прохладу ночи.
— Сиди здесь! — крикнул он, усаживая её под яблоню.
Дом горел. Родной дом, который отец строил своими руками. Каждое бревно, которое помнило его прикосновение, теперь корчилось в агонии. Красный петух клевал крышу, разбрасывая искры в чёрное небо.
Андрей бросился назад. Не за вещами, не за деньгами. Внутри, в серванте, лежал старый потрёпанный фотоальбом — вся история их семьи. Единственное, что связывало его с прошлым. И коробка с отцовскими медалями — за трудовую доблесть. Если это сгорит, он станет сиротой дважды.
Жар опалил лицо, волосы затрещали. Андрей, кашляя от едкого дыма, наощупь пробрался в гостиную. Схватил альбом, нащупал коробку. Путь назад был отрезан стеной огня.
Он разбил второе окно стулом и вывалился во двор, жадно глотая воздух.
— Воды! Цепью вставайте! — раздался звонкий командный голос.
Андрей поднял голову. У калитки стояла Лена с медицинской сумкой на плече. А за ней… за ней бежали люди. Соседи: дядя Митя с багром, тётка Валя с вёдрами, мужики с лопатами. Те, кто ещё вчера прятал глаза, теперь бежали спасать его дом.
Они выстроились живой цепочкой от колодца. Вёдра переходили из рук в руки. Вода шипела, испаряясь на раскалённых брёвнах, но люди не отступали. Страх перед Климом отступил перед древним генетическим ужасом деревни перед пожаром и перед простым человеческим состраданием.
Через час огонь удалось сбить. Дом почернел, выгорел с одного бока, веранда превратилась в угли. Но сруб устоял. Он выжил.
Андрей сидел на траве, весь в саже, с обожжёнными руками. Лена обрабатывала ему ожоги какой‑то мазью. Её пальцы дрожали, но действовали уверенно.
— Живой, — шептала она. — Господи, живой.
В этот момент к воротам, разрезая темноту мощными фарами, подъехал чёрный джип. Мотор урчал — довольный, сытый. Дверь открылась, и на землю ступил Клим. В дорогом костюме, чистый, пахнущий парфюмом, он смотрел на дымящиеся развалины с брезгливостью барина, осматривающего свинарник.
Жители замерли. Повисла тишина, нарушаемая лишь шипением углей.
— Ну что, согрелся, Берсенев? — громко спросил Клим, закуривая сигарету. Огонёк зажигалки осветил его сытое, самодовольное лицо. — Я же предупреждал: с огнём шутки плохи.
Андрей медленно поднялся. Лена попыталась удержать его за руку, но он мягко отстранил её.
Он подошёл к Климу вплотную. От Андрея пахло гарью и смертью, от Клима — деньгами и безнаказанностью.
— Ты не дом поджёг, Аркадий! — голос Андрея был хриплым, как скрежет камней. — Ты себе приговор подписал!
Клим рассмеялся, выпустив струю дыма Андрею в лицо.
— Красиво говоришь, только слушать некому. Завтра приедут люди из города — серьёзные люди. Если до обеда ты не подпишешь дарственную на землю и не уберёшься отсюда вместе со своей старухой, я вас здесь и закопаю — прямо на пепелище. Считай, это последнее предупреждение. Время пошло.
Он бросил окурок в лужу, развернулся и сел в машину. Джип развернулся, ослепив людей фарами, и уехал.
Андрей посмотрел на мать. Надежда Петровна сидела на скамейке, прижимая к груди спасённый альбом. Она не плакала, она смотрела в пустоту.
— Оставаться здесь было нельзя. Следующей ночью они не промахнутся.
— Собирайтесь, — сказал Андрей. — Уезжаем.
— Куда, сынок? — тихо спросила мать.
— В дедов охотничий домик, на заимку. Там они нас не достанут. Лена, бери Пашку — вы тоже едете.
Лена кивнула. Она понимала: теперь они в одной лодке.
Сборы были недолгими. Старая «Нива» Лены, которую она использовала для выездов к пациентам в дальние сёла, приняла их всех. Пашка, сонный и испуганный, жался к матери на заднем сиденье.
Охотничий домик стоял в глуши леса, километрах в пятнадцати от деревни, у самого болота. Сюда вела только старая лесовозная дорога, которую знал не каждый местный.
Дом был крепкий, из толстых брёвен, с маленькими подслеповатыми оконцами. Внутри пахло сухими травами, мышами и вековой пылью. Андрей растопил печь, зажёг керосиновую лампу.
Здесь время остановилось полвека назад.
Когда мать и Пашка уснули, Андрей вышел на крыльцо. Лес шумел верхушками сосен, успокаивая, укрывая.
Дверь скрипнула. Лена вышла следом, накинув на плечи шаль.
— Давай руку перевяжу, — тихо сказала она.
Андрей сел на ступеньку и протянул обожжённую руку. Бинт ложился мягко, прохладно.
— Больно? — спросила она, не поднимая глаз.
— Нет. Душа болит, Лена. За то, что не уберег. За то, что время потеряли.
Она замерла. Потом подняла на него взгляд.
— Я ведь правда писала, Андрей, каждый месяц. Про то, как Пашка родился, про то, как он первые шаги сделал, про то, как я тебя ждала. Я думала, ты читаешь и молчишь. Думала, возненавидел меня за то, что не дождалась официально. А я ведь замуж так и не вышла.
— Я знаю, — Андрей коснулся здоровой рукой её щеки. — Теперь знаю. Зинка‑почтальонша, значит, за тридцать серебряников чужую жизнь продала. Бог ей судья.
— Главное, что ты вернулся, что мы живы, — вздохнула Лена, прижимая щеку к его ладони.
Андрей смотрел в темноту леса. Внутри него, на месте выжженной боли, поднималась холодная, расчётливая решимость. Клим хотел войны — он её получит, но не по его правилам. Здесь, в лесу, Андрей был не жертвой — здесь он был охотником.
— Завтра они придут, — сказал он. — Искать будут.
— И что мы будем делать? — в голосе Лены дрогнул страх.
— Мы ничего не будем делать, — Андрей посмотрел на свои забинтованные руки. — Делать буду я. Это мой лес, Лена, и я здесь хозяин.
Он обнял её, чувствуя тепло родного человека, которого у него пытались отнять двенадцать лет. И понял: пока у него есть кого защищать, он непобедим. Завтра начнётся охота — и дичью будет не он.
Утро на заимке выдалось туманным. Белёсое густое марево ползло от болота, цепляясь за верхушки корабельных сосен, глуша звуки. Лес замер, словно перед прыжком.
Андрей не спал. Он сидел на крыльце, сливаясь с серыми брёвнами стены, и слушал. Лес говорил с ним. Вот тревожно крикнула сойка, сорвавшись с ветки. Вот хрустнул валежник — слишком тяжело, не под лапой зверя, а под подошвой армейского ботинка. Вот звякнул металл о металл — антабка ружья, пряжка ремня.
«Они пришли», — подумал Андрей.
Он бесшумно скользнул в дом. Лена не спала: сидела у кровати матери, держа Пашку за руку. В её глазах плескался страх, но паники не было.
— Они здесь, — одними губами произнёс Андрей. — Заприте дверь на засов, окна занавесьте одеялами. Ни звука, ни шороха. Что бы ни услышали снаружи — не выходить.
— Ты куда? — Лена вцепилась в его рукав.
— Уводить их буду. Им я нужен, а не вы.
Он коснулся её щеки, посмотрел на сына. Пашка смотрел на него, как на бога, сжав маленькие кулачки.
И вышел, растворившись в тумане.
Андрей знал этот лес лучше, чем линии на собственной ладони. Дед учил его читать мох, видеть тропы там, где городской видит лишь бурелом. Теперь это знание стало оружием.
Он отошёл от дома на двести метров и специально с хрустом наступил на сухую ветку. Звук в тишине прозвучал как выстрел.
— Там! — раздался сиплый голос справа. — Движение на одиннадцать часов!
Андрей усмехнулся.
«Часы, движение… Насмотрелись боевиков, воображают спецназ».
Это были туристы — городские наёмники из ЧОПа, которых Клим выписал для грязной работы.