Пыльный автобус, скрипнув рессорами, медленно пополз по разбитой грунтовке, оставляя позади одинокую фигуру.
Андрей Берсенев поправил лямку старого армейского вещмешка и глубоко вдохнул. Воздух здесь был другим — не тюремным, спёртым и кислым, а густым, наполненным горечью полыни, теплом родного края и свежестью реки.
«Тридцать четыре года. Двенадцать из них вычеркнуты. Вырезаны из жизни тупым ножом», — подумал он.
Он посмотрел на свои руки: широкие ладони, сбитые костяшки, которые давно зажили, но память о том дне, когда он вступился за девчонку в городском парке, осталась навсегда. Сын прокурора тогда долго лечился в частной клинике, а Андрей поехал валить лес.
Он двинулся в сторону деревни. Ботинки глухо стучали по сухой земле.
Вокруг простирались поля, но они выглядели сиротами — не ухоженными, одичавшими. Раньше здесь колосилась рожь, гудели комбайны, а теперь ветер гонял сухой бурьян.
Деревня Берёзовка встретила его тишиной — не той благодатной, когда люди отдыхают после трудов, а настороженной, пугливой. Заборы покосились, многие окна глядели на улицу пустыми глазницами, забитыми досками крест‑накрест.
Дом матери стоял на окраине, у самого леса, словно часовой, забытый сменившимся караулом. Андрей замедлил шаг, чувствуя, как в груди поднимается горячая волна. Это было единственное место на Земле, которое ждало его несмотря ни на что.
Бревенчатые стены потемнели от времени и дождей, но наличники — те самые, с резными петушками и лучистым солнцем, над которыми отец корпел долгими зимними вечерами, — держались. Они посерели, покрылись сетью мелких трещин, но хранили тепло рук мастера, ушедшего слишком рано.
Калитка жалобно взвизгнула, когда он толкнул её. Двор зарос крапивой в человеческий рост; лишь узкая тропинка вела к крыльцу — пробитая слабыми ногами.
На верхней ступеньке, сгорбившись, сидела маленькая старушка и перебирала лесные ягоды в эмалированной миске.
— Мама… — тихо позвал Андрей.
Она вздрогнула, словно птица, почуявшая беду. Миска выпала из ослабевших рук, дробно застучала по ступеням, и красная брусника рассыпалась по гнилым доскам, как капли крови.
Секунду она смотрела на него слеповатыми глазами, не веря, пытаясь разглядеть в этом жёстком, коротко стриженном мужчине своего мальчика.
— Миша… Андрюша… — голос её дрогнул, сорвался на шёпот. — Живой… вернулся…
Она попыталась встать, но ноги не слушались.
Андрей в два прыжка преодолел ступени, подхватил её — лёгкую, почти невесомую, словно сухой осенний лист. Она прижалась лицом к его груди, пахнущей дорожной пылью и табаком, и замерла. Плечи её мелко тряслись, но плакала она беззвучно, выплакав все слёзы за эти бесконечные годы ожидания.
Андрей гладил её по седой голове, чувствуя, как остро выступают лопатки под старой вязаной кофтой, и понимал: она постарела не на двенадцать лет, а на целую вечность.
Вечер опустился на деревню быстро, укрыв убожество улиц синими сумерками. В доме было чисто, но бедно — той особенной, аккуратной бедностью, когда вещи штопаются и перелицовываются десятилетиями.
На столе, покрытом клеёнкой, дымился чай. Надежда Петровна достала из серванта праздничный сервиз — тот самый, знаменитый, с золотыми рыбками на синем фоне, который доставали только по великим праздникам.
Фарфор тихо звякнул, когда она ставила чашку перед сыном.
— Ты, сынок, ешь, не стесняйся, — суетилась она, пододвигая тарелку с варёной картошкой и солёными огурцами. — Стол пустой, не обессудь. Времена нынче такие, волчьи.
Андрей ел молча, жадно, наслаждаясь забытым вкусом домашней еды. Он видел, как мать отводит глаза, как теребит край передника.
— Пенсию задерживают? — спросил он, отодвигая пустую тарелку.
Надежда Петровна вздохнула, и в этом вздохе было столько покорности, что Андрею стало страшно.
— Да нет, платят вовремя. Только вот налог у нас теперь…
— Какой ещё налог, государственный?
— Если бы… — Она перешла на шёпот, боязливо покосившись на тёмные окна, словно стены могли донести.
— Климов у нас теперь хозяин. Аркадий, помнишь его? Раньше спекулировал палёной водкой, а теперь поднялся. Барин. Всё под себя подмял: и фермеров, и магазин, и нас, стариков. Говорит, за охрану платить надо.
— За охрану? От кого? — Голос Андрея стал жёстким, в нём прорезался металл.
— От него же самого, — горько усмехнулась мать. — Кто не платит, у того то куры пропадут, то стёкла побьют, а то и похуже. У деда Митяя кузницу спалили прошлым месяцем. Дань берёт, ирод. Каждый месяц пятого числа объезжают дворы.
Андрей сжал кулак так, что старый стол скрипнул. Пока он там, за колючей проволокой, жил по понятиям чести, здесь, на воле, расплодилась плесень.
— Завтра как раз пятое, — тихо добавила мать, опустив голову. — Я отложила с пенсии, Андрюша. Ты не лезь, ради Христа. Они страшные люди, у них оружие, у них власть. Убьют — и не спросят.
— Ничего, мама, — Андрей накрыл её сухую ладонь своей тяжёлой рукой. — Я дома. Ложись спать.
Ночь прошла беспокойно. Андрей лежал на узкой пружинной кровати в своей бывшей комнате, слушая, как воет ветер в печной трубе. Сон не шёл. Инстинкты, отточенные в бараках, где нельзя было расслабляться ни на секунду, звенели натянутой струной.
Он знал этот тип людей. Шакалы. Они сильны только стаей, только когда жертва слаба и напугана.
Утро началось не с пения петухов, а с грубого требовательного грохота. Кто‑то со всей силы колотил ногами в ворота.
— Эй, бабка, открывай! — раздался наглый, хриплый голос. — Время нерезиновое, проценты капают!
Надежда Петровна, выронив полотенце, замерла посреди кухни. Её лицо побелело, став похожим на бумагу.
Андрей медленно встал, надел майку, скрывшую шрамы на спине, и спокойно произнёс:
— Не бойся, сиди здесь. Я сам открою.
Засов, кованый ещё дедом, поддавался неохотно, скрипя ржавым металлом. Андрей резко отодвинул тяжёлый засов и распахнул створки ворот.
Утреннее солнце, ещё не набравшее злой полуденной силы, ударило в глаза, но он даже не сощурился.
Перед ним стояли двое.
Один — помоложе, в спортивном костюме, который явно видел лучшие времена, с бегающими глазками и жвачкой во рту.
Второй — постарше, массивный, похожий на перекачанный шкаф, с золотой цепью толщиной в палец на бычьей шее.
Это были не люди, а функции — сборщики, шакалы, пришедшие за данью.
Увидев вместо сгорбленной старухи крепкого мужчину с тяжёлым немигающим взглядом, они на секунду опешили.
— Ты кто такой, дядя? — первым опомнился тот, что постарше, сплюнув под ноги Андрею.
— Родственник, что ли? Или бабка охрану наняла?
— Я сын, — спокойно ответил Андрей, переступая порог и выходя на улицу. Он закрыл дверь за спиной, отрезая мать от этой грязи.
— И я здесь живу. А вот вы здесь лишние. Садитесь в свою колымагу и уезжайте.
Бандиты переглянулись и заржали. Смех был неприятный, лающий.
— Слышь, герой, ты, походу, не въехал, — старший шагнул вперёд, пытаясь нависнуть над Андреем горой мяса. От него разило перегаром и дешёвым одеколоном. — Это территория Клима, Аркадия Сергеевича. Здесь каждый камень нам должен. А ты за борзость сейчас отдельно заплатишь зубами.
Младший, осмелев, достал из кармана складной нож и демонстративно щёлкнул лезвием.
— Плати давай, или мы тебе хату проветрим. Вместе с ливером.
Движение было резким, но для Андрея, прошедшего школу выживания в бараках строгого режима, оно показалось замедленным, словно в вязком киселе. Он не стал бить — он просто перехватил руку с ножом, выкручивая кисть под неестественным углом. Хрустнуло сухожилие. Младший взвыл, роняя нож в траву, и рухнул на колени, согнувшись от боли.
Старший в ярости бросился в атаку, замахиваясь пудовым кулаком.
Андрей ушёл с линии удара коротким экономным движением корпуса и жёстко, без жалости ударил ногой под колено. Нога бандита подогнулась, и туша рухнула рядом с подельником.
Андрей поднял нож, сложил его и сунул в карман спортивки скулящего парня.
— Передайте своему Климу… — он говорил тихо, но каждое слово падало как камень в колодец, — …что лавочка закрыта. Ещё раз увижу кого‑то из вас у моего дома или у любого другого старика — разговаривать будем по‑другому. Проваливайте.
Бандиты, кряхтя и матерясь, поползли к машине — тонированной «девятке» с помятым крылом. Старший, хромая, обернулся; его лицо перекосило от злобы.
— Ты труп, зэк! Клим тебя в асфальт закатает! Вместе с мамашей твоей!
«Девятка» рванула с места, подняв облако пыли, и скрылась за поворотом.