— Андрей постоял минуту, глядя им вслед, пока пыль не осела на придорожной траве. Адреналин, вскипевший в крови, медленно отступал, оставляя холодную ясность.
«Началось. Теперь обратного пути нет», — подумал он.
Он вернулся во двор. Надежда Петровна стояла на крыльце, прижав руки ко рту, белая как полотно.
— Миша, что же теперь будет? — прошептала она. — Они же вернутся. Они сожгут нас, сынок. Они всех жгут, кто против.
— Не бойся, мама, — он подошёл и обнял её за худые плечи, чувствуя, как она дрожит мелкой дробью. — Я здесь, я разберусь. Никто нас не сожжёт.
Он отвёл её в дом, усадил на стул и налил воды. А сам вышел во двор и направился к сараю. Там, среди старого хлама, он нашёл ящик с инструментами отца: рубанок, молоток с отполированной ладонью рукоятью, коробку с гвоздями.
Руки сами вспомнили привычную тяжесть металла. Андрей подошёл к покосившемуся забору. Несколько штакетин сгнили, столбы покосились. Он начал работать. Мерные удары молотка разносились по тихой улице, словно метроном, отчитывающий новое время.
Это было не просто починкой забора. Это было восстановлением границ. Он давал понять всем — и бандитам, и соседям, и самому себе: здесь есть хозяин. И этот дом больше не беззащитен.
К обеду, когда солнце начало припекать спину, Андрей закончил одну секцию и вытер пот со лба. Взгляд его упал на старую иву у реки, чьи ветви купались в воде. Воспоминание ударило под дых — острое и щемящее.
Двенадцать лет назад. Именно там, под этим зелёным шатром, он прощался с Леной. Она была в лёгком ситцевом платье, пахла речной свежестью и полевыми цветами. Она плакала, обещая ждать.
— Я буду писать каждый день, Андрей. Я дождусь. Слышишь?
Он верил. Он жил этой верой первые три года, а потом письма перестали приходить. Сначала стали редкими, сухими, а потом и вовсе исчезли. Он думал: разлюбила, забыла. Нашла другого, успешного, не запятнанного тюрьмой. Осуждать не имел права, но заноза в душе сидела глубоко, нарывая по ночам.
Андрей отложил молоток. Ему нужно было увидеть её. Или хотя бы узнать.
— Мам, я до медпункта дойду! — крикнул он в открытое окно. — Узнаю, какие тебе лекарства нужны, может, выпишут что.
Надежда Петровна выглянула, грустно покачала головой, но спорить не стала. Она всё понимала.
Медпункт располагался в старом кирпичном здании бывшей колхозной конторы. Внутри пахло хлоркой, старой бумагой и чем‑то неуловимо лекарственным — запахом болезни и надежды. В коридоре на лавочке сидели две старушки, обсуждая цены на сахар. Увидев Андрея, они притихли, провожая его настороженными взглядами. Слава о утренней драке, видно, облетела деревню.
Дверь кабинета была приоткрыта. Андрей постучал и вошёл, не дожидаясь ответа.
Женщина в белом халате сидела за столом, заполняя карточки. Русые волосы были собраны в строгий пучок, но несколько прядей выбились, падая на лицо. Она подняла голову.
Время замерло. Словно не было этих двенадцати лет, словно он снова тот двадцатилетний парень, а она — его Лена. Только в уголках глаз залегли тонкие лучики морщинок, а взгляд стал усталым, взрослым.
— Андрей, — выдохнула она, и ручка выпала из её пальцев, покатившись по столу.
— Здравствуй, Лена, — голос его был глухим.
Она медленно встала, опираясь о стол, словно искала поддержки.
— Вернулся. Я слышала. Вся деревня гудит.
— Почему ты молчала? — спросил он главное, то, что мучило его годами. — Почему перестала писать? Я ведь ждал. Я каждым письмом жил.
Лена посмотрела на него с болью и непониманием.
— Я писала, Андрей. Пять лет писала, каждую неделю. А от тебя — ни строчки. Только официальная бумага, что осуждённый Берсенев права переписки лишён за нарушение. А потом письма возвращаться стали: «адресат выбыл». Я думала, ты там… или семью завёл, забыл деревенскую дурочку.
Андрей шагнул к ней.
— Какое нарушение? Я на хорошем счету был, по УДО хотел выйти, пока начальник не сменился. Я писал тебе, маме передавал…
— Маме? — Лена горько усмехнулась. — Тётя Надя сама еле ходит. Она почтальонше нашей, Зинке, отдавала. А Зинка… Зинка тогда уже на людей Клима работала. Им нужно было, чтобы ты здесь не появлялся, чтобы мать одна осталась. Дом ваш, земля эта — им как кость в горле.
— Пазл сложился. Жестокий, подлый пазл. Письма не доходили не потому, что любовь умерла, а потому, что кто‑то решил сыграть их судьбами ради куска земли.
— Значит, перехватывали, — процедил Андрей.
Ярость, холодная и расчётливая, снова подняла голову.
Лена подошла ближе, заглянула ему в глаза:
— Ты не представляешь, что здесь творится, Андрей. Клим не просто дань собирает. Он хочет всё снести — всю Лесную улицу: ваш дом, мой, даже старый мемориал погибшим. Говорит, вид портит. Он здесь базу отдыха строить собрался — элитную, с банями, девочками и высоким забором. Ему земля нужна, а мы для него — мусор, который надо вымести.
Дверь скрипнула. В кабинет заглянул вихрастый мальчишка лет двенадцати в испачканной мазутом футболке.
— Мам, я там цепь на велике починил, дай воды попить! — звонко крикнул он и осёкся, увидев незнакомого мужчину.
Андрей посмотрел на мальчика. Те же русые волосы, тот же упрямый разлёт бровей, те же серые внимательные глаза. Его глаза. Земля ушла из‑под ног.
— Это Пашка, — тихо сказала Лена, положив руку на причёску сына. — Сын мой.
Андрей смотрел на мальчика, и в голове шумело. Двенадцать лет… Мальчишке двенадцать, значит…
— Пашка, познакомься — это дядя Андрей, — голос Лены дрогнул. — Он… он старый друг, вернулся из дальних краёв.
— Здрасте, — буркнул Пашка, с интересом разглядывая широкие плечи и шрам на шее гостя.
— Здравствуй, Паш, — Андрей протянул руку.
Мальчишка ответил крепким мужским рукопожатием. Ладонь у него была шершавая, в машинном масле.
«Наш человек», — мысленно отметил Андрей.
Лена знаком показала сыну идти. Когда дверь закрылась, она повернулась к Андрею. В её глазах стояли слёзы.
— Я хотела написать. Но письма возвращались. А потом… потом я поняла, что должна вырастить его. Ради тебя. Ради нас.
Андрей молчал. Слов не было. Было только осознание того, сколько у него украли. Не просто годы — целую жизнь. Первые шаги сына. Его первое слово. Первый класс. Всё это забрали Клим и его шакалы.
— Теперь я точно никуда не уйду, — сказал он твёрдо. — И дом не отдам, и мемориал. Там имя моего деда выбито. Если Клим хочет войны — он её получит.
Лена с тревогой посмотрела на него:
— Андрей, у него власть. У него полиция в кармане, у него бандиты. Ты один. Что ты сделаешь?
— Я не один, — он посмотрел на закрытую дверь, за которой исчез Пашка. — Теперь не один. А сила… Сила не в деньгах, Лена. Сила в том, за кем правда. А правда — за нами.
Он вышел из медпункта, чувствуя, как внутри разгорается незнакомое ранее чувство. Это была не злость, не жажда мести. Это была ответственность — тяжёлая, как гранитная плита, но необходимая.
Теперь он знал, за что будет драться. Не за доски и брёвна, а за сына, которого не видел. За женщину, которую любил всю жизнь. За память отца и деда.
Он шёл по улице, и каждый встречный взгляд — испуганный, любопытный, злой — лишь укреплял его решимость. Вечерело. Над Берёзовкой сгущались тучи, обещая грозу. Но Андрей знал: главная гроза разразится не на небе, а здесь, на земле, — и он будет к ней готов.
Утро следующего дня встретило Андрея тяжёлым свинцовым небом. Он направился к участковому — не за помощью (веры в людей у него не осталось), а чтобы посмотреть в глаза закону.
Опорный пункт полиции ютился в пристройке к сельсовету. Внутри пахло казённой тоской, дешёвым табаком и пылью, которая, казалось, лежала здесь со времён развала Союза.
За обшарпанным столом, заваленным папками с делами, сидел грузный мужчина с красным распаренным лицом — Николай Зуев. Когда‑то, пятнадцать лет назад, он был подающим надежды сержантом, а теперь превратился в уставшего, равнодушного капитана, мечтающего лишь о том, чтобы его не трогали.
На стене за его спиной висел календарь за позапрошлый год и портрет Дзержинского, который смотрел на происходящее с немым укором.
Зуев поднял мутный взгляд на вошедшего, поморщился, словно от зубной боли.
— Явился, — буркнул он, не подавая руки. — Слышал я про твои художества, Берсенев. Руки людям ломаешь.
— Людям я руки жму, Николай, — Андрей сел на шаткий стул без приглашения. — А шакалам, которые к матери в дом лезут и угрожают, я и головы оторвать могу. Ты мне скажи: власть здесь есть или кончилась?
Участковый тяжело вздохнул, достал из ящика пачку дешёвых сигарет, закурил. Дым поплыл к потолку, где в липкой ленте билась жирная муха.
— Власть, Андрей, она там, где сила, — Зуев ткнул пальцем в потолок, но имел в виду не небо, а особняк на холме. — У Климова в области всё схвачено: прокурор с ним в бане парится, судья ему на день рождения открытки шлёт. А я кто? Маленький человек. У меня дочка в институте, мне до пенсии два года.