Ключ со скрежетом повернулся в замке, и Марина шагнула в прихожую, сбрасывая мокрые от снега ботинки. Февральский вечер выдался промозглым, а совещание с заказчиком затянулось до девяти. Она мечтала только об одном: обнять Лёву, залезть с ним под плед и посмотреть что-нибудь бессмысленное по телевизору.
Но что-то было не так.
В квартире пахло жареным луком и чем-то сладким. Из кухни лился свет, а из гостиной доносился голос — низкий, уверенный, безошибочно узнаваемый:
— Нет, Лёвушка, ложку держат вот так. Смотри на бабушку.
Сердце ухнуло вниз.
Марина медленно прошла по коридору. На кухонном столе стоял сервиз — тот самый, фарфоровый, который она убрала на верхнюю полку, потому что боялась, что Лёва разобьёт. Рядом дымилась сковорода с блинами. А у плиты, в Марининой домашней кофте (той самой, растянутой, любимой), стояла Нина Васильевна.
Бывшая свекровь.
— Мама! — Лёва соскочил со стула и бросился к ней. Марина прижала сына к себе, но взгляд не отрывала от женщины у плиты.
— Здравствуй, Мариночка, — Нина Васильевна обернулась, вытирая руки полотенцем. Её серые волосы были уложены в тугой узел, на лице — ни тени усталости, только лёгкая улыбка. — Не ждала? Я вот подумала: сижу дома, скучаю по внуку. Позвонила — никто не берёт. Решила сама заглянуть. Лёвочка открыл, умница. Вижу — холодильник пустой, ребёнок голодный. Ну, я быстренько в магазин сбегала, блинчиков нажарила. Ты ведь не против?
Марина молчала. Она пыталась выстроить в голове слова, но они рассыпались, как песок.
— Как вы... вошли? — наконец выдавила она.
— Я же говорю, Лёва открыл. Он уже большой мальчик, знает бабушку. Правда, солнышко? — Нина Васильевна погладила внука по голове.
— Мама, бабушка говорит, что плов я ем неправильно, — вставил Лёва. — Она показала, как надо. И ещё она сказала, что у нас грязно на балконе.
— Не грязно, а запущено, — мягко поправила Нина Васильевна. — Я уже протёрла там пыль. Марина, ты бы хоть раз в месяц делала влажную уборку. Аллергия у ребёнка может начаться.
— У Лёвы нет аллергии.
— Пока нет. А потом будет поздно. Садись, поешь. Я тебе тоже блинов оставила. С творогом, как ты любишь. Помню ведь.
Марина стояла, сжимая руку Лёвы. Внутри всё сжалось в тугой комок. Она хотела сказать: "Уходите. Сейчас же". Но не могла. Потому что Нина Васильевна улыбалась. Потому что Лёва смотрел на неё с обожанием. Потому что она приготовила ужин.
— Спасибо, — глухо сказала Марина. — Но в следующий раз, пожалуйста, предупреждайте. Хотя бы позвоните.
— Предупреждать? — Нина Васильевна вскинула брови. — Я же бабушка, а не чужая тётя. Мне что, теперь в графике записываться, чтобы внука увидеть? После того, как Игорь вас бросил (ну, вернее, вы его, как я понимаю), я думала, ты будешь рада помощи.
Марина сглотнула. Слово "бросил" прозвучало как пощёчина.
— Я справляюсь.
— Конечно, конечно, — Нина Васильевна кивнула, разливая чай по чашкам. — Только вот Лёва мне рассказал, что вчера вы ужинали пельменями из пакета. Это не еда для растущего организма, Мариша. Ребёнку нужен полноценный рацион.
— Я работаю. Не всегда есть время на борщ.
— Вот именно. Поэтому я и приехала. Кстати, я останусь на пару дней. Диван у вас удобный, не беспокойся. Мне неудобно так поздно ехать через весь город, да и с Лёвой уроки завтра сделаем. Игорь говорил, что ты с английским у него не справляешься.
Марина почувствовала, как внутри что-то лопается. Но она только кивнула и села за стол.
Блины были действительно вкусными.
Утро началось со звука передвигаемой мебели.
Марина открыла глаза. За окном едва розовел рассвет. На телефоне было 6:47. Она вскочила и выбежала в гостиную.
Диван был аккуратно застелен пледом. А Нина Васильевна, уже при полном параде — в свитере, юбке и даже с лёгким макияжем, — перетаскивала книги с полки на журнальный столик.
— Доброе утро! — бодро поздоровалась она. — Не спится, правда? Я тоже жаворонок. Решила навести тут порядочек. Посмотри, какой у тебя хаос. Книги стоят как попало. Я их пересортировала — по высоте и по цвету корешков. Видишь, как эстетично?
Марина подошла ближе. Её любимые романы, учебники по дизайну, Лёвины энциклопедии про космос и её собственные блокноты с эскизами были перемешаны в абсурдную радугу.
— Нина Васильевна... это моя система. Я знала, где что лежит.
— Система? — женщина фыркнула. — Это не система, это склад. Теперь красиво. И в Лёвиной комнате я тоже кое-что подправила. Эти ужасные плакаты с роботами сняла. Он же не в ангаре живёт. Повесила карту России и таблицу умножения. Полезнее.
Марина замерла.
— Вы... что сделали с плакатами?
— Сложила в коробку. В шкафу место есть. Не волнуйся, не выбросила. Хотя, честно говоря, надо бы. Эта культура роботов и монстров развивает агрессию.
Марина развернулась и прошла в комнату сына. Лёва ещё спал, уткнувшись в подушку. А на стене, где вчера висел его любимый постер с трансформером Бамблби, теперь красовалась таблица умножения в жёлтой рамке.
Она вернулась в гостиную.
— Верните всё обратно.
— Что? — Нина Васильевна выпрямилась, глядя на невестку с искренним недоумением.
— Верните плакаты. Верните книги. Не трогайте мои вещи.
— Мариночка, — голос свекрови стал мягким, почти ласковым, — я понимаю, ты устала. Ты много работаешь. Но именно поэтому тебе нужна помощь. Я просто хочу, чтобы Лёве было комфортно. Чтобы он рос в правильной обстановке.
— Ему было комфортно.
— Был. До тех пор, пока ты не развелась с Игорем и не начала таскать сюда своих... знакомых.
Марина похолодела.
— Каких знакомых?
— Ну, этого. Как его. Олег? Алекс?
— Антон, — тихо сказала Марина. — Его зовут Антон. И он приходил один раз, чтобы помочь мне с ремонтом полки.
— Один раз — это начало, — Нина Васильевна покачала головой. — Марина, я не осуждаю. Ты молодая женщина, тебе хочется внимания. Но подумай о ребёнке. Лёве нужна стабильность, а не парад мужчин.
Марина сжала кулаки. Ногти впились в ладони.
— Уходите.
— Что?
— Уходите из моего дома. Сейчас.
Нина Васильевна вздохнула, как вздыхают взрослые, когда ребёнок капризничает.
— Хорошо. Я уйду. Но сначала мы позавтракаем. Я уже приготовила овсянку. И потом я хочу поговорить с Лёвой. Ты же не против?
Марина не ответила. Она просто развернулась и ушла в ванную, где заперлась и, включив воду, беззвучно заплакала.
День второй прошёл в холодной войне.
Нина Васильевна вела себя безупречно. Она готовила, убирала, занималась с Лёвой английским. Когда Марина возвращалась с работы, квартира сияла чистотой, а сын был накормлен и при деле. Казалось бы — мечта.
Но каждый раз, открывая дверь, Марина чувствовала, что входит не в свой дом, а в чужой музей, где она — нежеланный посетитель.
Её кружка для кофе (та самая, с трещиной, но любимая) исчезла. "Выбросила, негигиенично", — сообщила Нина Васильевна. Тапочки переместились с порога в шкаф. "Порядок должен быть". А вечером Марина обнаружила, что её косметика на полке в ванной выстроена по росту тюбиков.
— Нина Васильевна, — Марина вошла на кухню, где свекровь резала овощи для салата. — Мы должны поговорить.
— Конечно, дорогая. Я как раз хотела сказать — у Лёвы проблемы с осанкой. Ты замечала? Надо к ортопеду. Я записала контакт хорошего врача, вот, на холодильнике. Правда, он платный, но на здоровье внука экономить нельзя. Хотя я понимаю, что у тебя сейчас финансы...
— Со здоровьем Лёвы всё в порядке, — перебила Марина. — Мы были у педиатра в декабре.
— Педиатр — это не ортопед, — терпеливо объяснила Нина Васильевна. — Ты же дизайнер, а не врач. Тебе не видно, что я вижу. Кстати, о дизайне. Сегодня приходил курьер, принёс какую-то посылку. Я расписалась. Это Антон тебе что-то прислал?
Марина замерла.
— Откуда вы знаете?
— На коробке было написано "От Антона". Я не любопытная, просто увидела. Что это? Подарок?
— Это рабочие материалы. Образцы обоев.
— Обои, — Нина Васильевна кивнула, продолжая резать помидор. — Понятно. А почему он присылает их тебе домой, а не в офис?
— Потому что мы работаем над совместным проектом, — Марина чувствовала, как голос начинает дрожать. — И это не ваше дело.
— Моё, — свекровь отложила нож и повернулась. Взгляд был холодным. — Потому что в этом доме живёт мой внук. И я не хочу, чтобы он видел, как через месяц после развода его мать уже крутит романы.
— Я не кручу романов!
— Пока нет. Но я вижу, к чему идёт. Марина, я прожила жизнь. Я знаю, как это бывает. Одинокая женщина, ребёнок, новый мужчина... А потом этот мужчина начинает указывать Лёве, что делать. Или, не дай Бог, обижать его. Ты об этом думала?
— Антон не такой.
— Все так говорят. А потом плачут. Игорь, кстати, переживает. Звонил мне вчера. Спрашивал, как тут дела. Я сказала, что ты справляешься, но с трудом.
Марина почувствовала, как внутри всё обрывается.
— Вы... сказали Игорю, что я не справляюсь?
— Я сказала правду. Ты работаешь допоздна, ребёнок часто один, питание неполноценное, в квартире беспорядок. Это факты.
— Это ложь!
— Тише, Лёва услышит, — Нина Васильевна снова взяла нож. — Не нужно истерик. Я просто хочу помочь. Если бы ты приняла мою помощь с благодарностью, а не с агрессией, нам всем было бы проще.
Марина развернулась и вышла. Руки тряслись. Она достала телефон и написала Антону: "Прости, сегодня не получится встретиться. Проблемы".
Ответ пришёл быстро: "Всё окей? Могу зайти?"
Она посмотрела на дверь кухни, за которой продолжал стучать нож по разделочной доске.
"Нет. Не надо. Потом объясню".
Вечером третьего дня Антон всё же пришёл. Он позвонил в домофон, и Марина, не предупредив Нину Васильевну, впустила его.
Антон поднялся с пакетом, в котором угадывалась бутылка вина и коробка конфет. Он улыбался — спокойно, тепло, как всегда.
— Привет. Ты пропала. Я волновался.
— Прости, — Марина обняла его, чувствуя, как напряжение последних дней немного отпускает. — Просто... сложно сейчас.
— Я понял. Могу помочь?
Прежде чем она успела ответить, из кухни вышла Нина Васильевна. Она вытирала руки фартуком, и её взгляд остановился на Антоне с выражением, которое можно было бы назвать вежливым, если бы не ледяные нотки в голосе:
— А, это тот самый Антон.
— Здравствуйте, — Антон протянул руку. — Нина Васильевна?
Она едва коснулась его пальцев.
— Да. Я бабушка Лёвы. Живу здесь временно, помогаю Марине. Она, знаете ли, одна с ребёнком. Тяжело.
— Я в курсе, — Антон снял обувь. — Марина — сильная женщина.
— Сильная, — кивнула Нина Васильевна. — Но даже сильным иногда нужна поддержка. Правильная поддержка. От семьи, например. А не от... случайных знакомых.
Антон замер, всё ещё с улыбкой, но Марина видела, как у него дёрнулась скула.
— Мы с Мариной коллеги, — спокойно сказал он. — И друзья.
— Друзья, — повторила свекровь. — Понятно. Проходите, конечно. Только недолго, пожалуйста. Лёве завтра в школу, ему нужен режим. А взрослые разговоры возбуждают детскую психику.
Марина шагнула вперёд.
— Нина Васильевна, хватит.
— Что "хватит"? — женщина развела руками. — Я просто напоминаю о ребёнке. Или тебе всё равно?
— Мне не всё равно! Но это мой дом, и я решаю, кто сюда приходит!
— Твой дом, где растёт мой внук, — голос Нины Васильевны стал жёстче. — И пока я вижу, что ты не справляешься, я имею право быть здесь.
— Вы не имеете никакого права!
— Имею. Я — бабушка. Это даёт мне права по закону. Могу даже в опеку обратиться, если понадобится.
Повисла тишина.
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Опека. Она произнесла это слово. Всерьёз.
Антон положил руку ей на плечо.
— Марина, может, мне правда лучше уйти? Мы созвонимся.
Она хотела сказать "нет, останься". Но слова застряли в горле. Потому что Нина Васильевна смотрела на неё с выражением холодного торжества.
— Да, — выдавила Марина. — Прости. Потом.
Антон кивнул, сжал её руку и вышел. Дверь закрылась тихо.
А Нина Васильевна повернулась и пошла на кухню, бросив через плечо:
— Вот и правильно. Чай будешь?
Ночью Марина не спала. Она лежала в темноте и слушала, как за стеной посапывает Лёва. В голове крутились слова: "Опека. Не справляется. Права бабушки".
А потом она вспомнила. Вспомнила, как пять лет назад родился Лёва. Как Нина Васильевна приехала "помочь" и осталась на месяц. Как она критиковала каждое Маринино действие: "Не так пеленаешь", "Не так кормишь", "Не так укладываешь". Как Игорь тогда вставал на сторону матери: "Ну она же опытная, мам, послушай".
Как Марина чувствовала себя лишней в собственной жизни.
И вот это повторяется. Снова.
Но теперь — без Игоря. Теперь она одна.
И должна решить.
Утром четвёртого дня Марина встала рано. Она оделась, разбудила Лёву, собрала его в школу. Нина Васильевна ещё спала на диване.
Когда сын ушёл, Марина вернулась в гостиную и тихо сказала:
— Нина Васильевна. Проснитесь.
Женщина открыла глаза, на мгновение растерянная, потом быстро пришла в себя.
— Что случилось?
— Вы уезжаете. Сегодня.
— Что? — Нина Васильевна села. — Марина, ты о чём?
— Я о том, что это мой дом. Моя жизнь. Мой ребёнок. И вы не имеете права указывать мне, как мне жить.
— Я не указываю, я помогаю!
— Вы захватываете. Вы переставляете мои вещи, критикуете мой быт, отпугиваете моих друзей и шантажируете меня опекой. Это не помощь. Это насилие.
Нина Васильевна встала. Лицо её стало каменным.
— Насилие? Ты называешь заботу насилием? Я бросила свои дела, приехала сюда, готовлю, убираю, занимаюсь с внуком...
— Никто вас не просил!
— А надо было просить! Потому что ты одна не справляешься! Посмотри на себя! Ты выглядишь замученной, квартира у тебя вечно в беспорядке, ребёнок предоставлен сам себе!
— Лёва счастлив!
— Пока счастлив. А что будет, когда ты окончательно запустишь его воспитание? Когда твой Антон въедет сюда и начнёт командовать? Что тогда?
— Тогда это будет моё решение. Моя ошибка, если хотите. Но — моя.
Нина Васильевна схватила сумку.
— Хорошо. Я уеду. Но знай: я всё расскажу Игорю. И если понадобится — пойду в органы опеки. Я не дам тебе разрушить жизнь моего внука.
— Идите, — Марина стояла, скрестив руки на груди. — Рассказывайте. Но из этого дома вы уходите сейчас.
Нина Васильевна оделась молча, резко, со злостью. Она собрала свои вещи, не глядя на Марину. У двери обернулась:
— Ты пожалеешь.
— Возможно, — тихо сказала Марина. — Но жалеть буду я. В своём доме.
Дверь хлопнула.
Марина осталась стоять в прихожей. Тишина давила на уши. Руки дрожали. Внутри всё болело — от страха, от злости, от облегчения.
Она прошла в гостиную, открыла шкаф и достала коробку с Лёвиными плакатами.
А потом взяла телефон и написала Антону:
"Прости за всё. Сегодня вечером свободна. Приходи?"
Ответ пришёл через минуту:
"Приду. С пиццей".
Марина улыбнулась. Впервые за четыре дня.
Вечером, когда Лёва вернулся из школы, его плакат с Бамблби снова висел на стене. А на кухне их ждала пицца и Антон, который помогал накрывать на стол.
— Мам, а бабушка где? — спросил мальчик.
— Уехала домой, солнышко. Но ты будешь ездить к ней в гости. Когда захочешь.
— А она ещё придёт к нам?
Марина присела рядом с сыном.
— Не знаю. Может быть. Но только если я разрешу. Понимаешь? Это наш дом. И здесь мы решаем, как нам жить.
Лёва кивнул и обнял её.
А Марина подумала: борьба ещё не закончена. Нина Васильевна не отступит просто так. Возможно, будут звонки от Игоря. Возможно — угрозы.
Но сегодня, здесь, в своей квартире, с сыном и человеком, которому она доверяет, Марина чувствовала себя свободной.
И это было главное.
Вопросы для размышления:
- Имела ли Марина моральное право так резко выставить Нину Васильевну, учитывая, что та действительно помогала по хозяйству и искренне беспокоилась о внуке — или существуют ситуации, когда "благие намерения" не оправдывают методы?
- Как вы думаете, что двигало Ниной Васильевной — действительно забота о внуке, страх потерять контроль после развода сына, или попытка компенсировать собственную нереализованность через жизнь других людей?
Советую к прочтению:
