— Приезжай снег чистить на выходные, — безапелляционно заявила Вера Ильинична в трубку. Даже не поздоровалась.
— Не поеду, — спокойно ответила я, глядя на чашку с недопитым кофе.
Тишина на том конце провода стала плотной, тягучей. Я физически ощущала, как свекровь набирает в легкие воздух.
— Что значит «не поеду»? — голос её дрогнул, и я сразу услышала в нём ту самую, годами копившуюся ненависть. — Там сугробы по пояс! Теплицу раздавит! Игорь один не справится, у него грыжа. Ты жена или кто? Или ты думаешь, что на всём готовом в раю жить будешь?
— Я думаю, Вера Ильинична, что у меня температура тридцать семь и пять. И что дача эта — ваша. Не моя, не Игоря, а ваша. Вот вы и спасайте теплицу.
Я нажала отбой, не дожидаясь очередной порции проклятий про «неблагодарную приживалку». Руки немного дрожали.
Пять лет я ездила. Пять лет копала, сажала, белила, мыла, таскала ведра. Прошлым летом я упала с лестницы, когда красила сарай. Ударилась плечом о бетонную отмостку так, что потом неделю не могла поднять руку. Игорь даже не поднял голову от телефона. «Мать говорит, краску брать погуще, чтоб в два слоя не красить», — вот что его волновало тогда. А синяк размером с блюдце на моём боку — нет.
«Всё для вас, всё молодым останется», — сладким голосом пела свекровь каждый раз, когда я, сбив ноги в кровь новыми резиновыми сапогами, волочила из колодца очередное ведро для полива.
А месяц назад я искала страховой полис — Игорь требовал срочно, для оформления каких-то документов в поликлинике. Полиса в серванте не оказалось, зато под стопкой вышитых салфеток лежал договор дарения. Дача. Дом. Шесть соток. Всё оформлено на Людмилу Викторовну Краснову, племянницу из Саратова. Дата — прошлый год, апрель. Как раз когда я разбивала новые грядки под клубнику.
Я тогда ничего не сказала. Просто положила бумаги обратно, аккуратно, под салфетку. Села на кухне и минут двадцать смотрела в окно. Потом встала и пошла готовить ужин. Но что-то во мне переломилось в тот момент. Что-то важное.
В прихожей хлопнула дверь. Вернулся Игорь. По его шагам — тяжелым, шаркающим — я поняла: маменька уже доложила обстановку.
— Ты почему мать довела? — он влетел на кухню, даже не разувшись. Грязные ботинки оставляли на ламинате мокрые следы. — Она звонила, плачет. Давление двести!
— А у меня температура, — я подняла на мужа глаза. — И усталость, Игорь. Хроническая. Я три ночи подряд просидела над квартальным отчётом, потому что Светлана Георгиевна ушла на больничный. Хочу просто полежать.
— Полежать она хочет! — взвился муж, срывая с шеи шарф. — Там снег! Крыша провалится! Это же наше наследство, ты головой думаешь? Собирайся, через час выезжаем.
Он был уверен, что я встану. Как вставала всегда. Поворчу, выпью обезболивающее и поплетусь в машину, чтобы потом два дня махать лопатой под чутким руководством Веры Ильиничны, стоящей на крыльце с кружкой горячего чая.
— Нет.
Игорь замер с открытым ртом. Слово было коротким и звонким, как пощечина.
— Что?
— Езжай один. Или с мамой. А я останусь.
Он смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Потом зло прищурился, схватил со стола ключи от машины.
— Ну и сиди. Царевна какая нашлась. Только не жди, что я тебе с дачи солений привезу. Сама в магазине купишь, раз такая богатая.
Когда за ним захлопнулась дверь, я впервые за много лет выдохнула. В квартире воцарилась тишина. Я слышала, как за окном лает собака. Как капает кран в ванной. Как тикают часы на стене. Впервые за годы — слышала саму себя.
Выходные пролетели как один миг. Я спала до обеда, заказала пиццу, которую Игорь называл «деньгами на ветер», и смотрела глупые сериалы. Телефон я отключила. Я знала, что там: пропущенные от свекрови, гневные сообщения от мужа, фотографии сугробов с подписями «Совести у тебя нет».
В воскресенье вечером замок в двери повернулся. Игорь вошел, хромая на обе ноги. Лицо красное, обветренное, глаза злые.
— Довольна? — буркнул он, швыряя сумку в угол. — Я спину сорвал. Мать с сердцем лежит. А ты тут жируешь?
Он прошел на кухню, демонстративно заглянул в холодильник.
— Где ужин?
— В магазине, Игорь, — я не отрывалась от книги. — Раз ты не привез солений, я решила, что и котлеты жарить не обязана. Мы же теперь каждый сам за себя?
— Ты совсем с катушек съехала? — он грохнул кулаком по столу. — Я там горбатился ради нашего будущего!
— Ради будущего Людмилы Викторовны из Саратова, — поправила я. — Я видела договор дарения, Игорь. Тот, что мама твоя в серванте под салфеткой прячет. Дача оформлена на племянницу. Год назад уже.
Игорь застыл. Краска схлынула с его лица, сменившись нездоровой бледностью. Он открыл рот, закрыл, потом тяжело опустился на табурет.
— Ты врешь...
— Зачем мне врать? Позвони Люде. Поздравь с новой крышей, которую ты только что бесплатно почистил.
Он молчал. Сидел, уткнувшись взглядом в столешницу, и шея его вдруг показалась постаревшей, морщинистой. Потом вдруг схватил телефон, ткнул пальцем в экран. Я слышала длинные гудки, потом голос свекрови:
— Игорёк, сынок, ты как? Спину не надорвал?
— Мам, — голос его был глухим. — Это правда про дарственную? На Людку?
Пауза. Я видела, как Игорь побледнел ещё сильнее.
— Какая разница, это же всё равно семья... Мы потом решим... Ты же понимаешь, у Людочки дети, ей надо... А у вас и так квартира есть...
Он положил телефон на стол очень медленно, очень аккуратно. Посмотрел на меня так, будто видел впервые.
— Я не знал, — выдавил он. — Честное слово, я думал...
— Ты не хотел знать, — перебила я. — Это разные вещи, Игорь.
Он сидел, ссутулившись. В этот момент мне стало его даже немного жаль. Но жалость эта была какой-то холодной, отстранённой. Как к постороннему человеку, попавшему в неприятную ситуацию.
— Мама сказала, это временно... Чтобы налоги меньше платить... — пробормотал он неуверенно, но уже без прежней злости. Скорее растерянно.
— Верь маме, — я встала. — Только чемодан свой собери. Я устала, Игорь. Я хочу жить в своей квартире одна. Без снега, без теплиц и без вранья.
— Ты меня выгоняешь? Из-за снега?
— Нет. Из-за того, что ты выбрал быть сыном, а не мужем. Вот и езжай к маме. Ей как раз сиделка нужна, давление-то двести.
Он хотел что-то добавить, но я зашла в комнату и заперла дверь. Было тихо, но потом был слышен звон посуды, шаги и, наконец, звук закрывающейся входной двери. Я подошла к окну. Внизу, в свете фонаря, сутулая фигура Игоря брела к машине. Он достал телефон и, судя по жестикуляции, снова кому-то жаловался.
Я задернула шторы и посмотрела на свои ладони. Мозоли от лопаты почти зажили. К лету не останется и следа.
Завтра понедельник, на работу. Но впервые за пять лет я чувствовала себя не загнанной лошадью, а человеком, у которого впереди целая жизнь. Своя жизнь.
Я открыла ноутбук и набрала в поисковике: «Грузия, весенние туры». Давно хотела. Пора.
Спасибо за прочтение👍