Тишина, разлившаяся по пристани после ухода Аднана, оказалась тяжелее любого крика. Не воздух, а вязкая чёрная вода Босфора наполняла лёгкие, давила на уши, глушила шум волн.
Бехлюль по‑прежнему стоял на коленях, впившись пальцами в сырые, разбухшие от воды доски. Обычно широкие плечи, чуть ироничный наклон головы, мальчишеская уверенность — всё исчезло. Перед Бихтер стоял чужой, сгорбившийся мужчина, как сломанная кукла с обрезанными нитями.
Она с трудом поднялась, каждый миллиметр движения отдавался в теле тошнотой.
Колени кипели от боли, но этот жгучий жар спасал: пока пульсировала кожа, можно было не думать о другом — о ледяной пустоте, растекающейся внутри. Там, в глубине, всё уже знало: возвращения назад нет.
«Он всё знал. Всегда».
Вспоминались взгляды Аднана, его короткие прикосновения, спокойные вопросы за ужином. Казалось, они с Бехлюлем прятались в темноте, шептались за закрытыми дверями, а на самом деле играли дешёвый спектакль для зрителя в одиночестве. Хозяин дома сидел в своём кабинете, надевал наушники — и слушал.
Слушал их шёпот, смех, предательство.
И молчал.
Это оказалось страшнее ругани, грома, удара. Так ведёт себя хищник, который уже вогнал когти в добычу, но не спешит рвать, потому что наслаждается её наивной беспечностью.
— Вставай, — голос Бихтер прозвучал хрипло, будто кто‑то провёл гвоздём по железу.
Бехлюль не дрогнул. Его взгляд застыл там, где темно‑зелёная вода лениво облизывала сваи, оставляя на них мутные разводы.
— Бехлюль! — она резко схватила его за плечо и дёрнула. Ногти впились через ткань пиджака в кожу. — Немедленно встань. Если нас заметят здесь… в таком виде…
— Какая разница? — он поднял голову.
Глаза в полумраке выглядели пустыми провалами. Ни привычной искры, ни игры. Только ужас загнанного зверя и бессилие человека, которого лишили права решать.
— Он всё знает, Бихтер, — губы едва шевелились. — Ты слышала? Он заберёт ребёнка, он…
Пощёчина хлопнула по ночи, как выстрел.
Ладонь обожгла щёку Бехлюля, голова мотнулась, в зрачках на секунду промелькнуло осмысленное выражение.
— Не смей сейчас расползаться, — процедила она, наклоняясь так близко, что чувствовала его тяжёлое дыхание. — Этого он и ждёт. Чтобы мы приползли к нему. Упали в ноги и молили о пощаде. Хочешь подарить ему это удовольствие?
— Мы уже унижены, — выдохнул Бехлюль и с трудом поднялся. Ноги дрожали, будто его только что вытащили из ледяной воды. — Мы уже проиграли, Бихтер. Это конец.
— Конец будет тогда, когда перестанем дышать.
Она резко развернулась к дому. Спина — идеально прямая, словно в позвоночник действительно вставили стальной прут. Только ступни чуть заметно спотыкались о неровности грунта.
Сад показался ей чужим. Вчера знакомые дорожки, кипарисы, скамьи сегодня превратились в коридоры тюрьмы. Каждый куст, каждая густая тень будто пара глаз.
На старом дубе что‑то блеснуло. Не объектив ли камеры? В беседке, куда раньше приносили чай, легко вообразить спрятанный микрофон. Особняк, их гордость, их «рай у моря» теперь виделся ей огромным аквариумом: стеклянные стены, свет, и они — красивые, но беспомощные рыбки, которым любящий хозяин время от времени подбрасывает корм и смотрит, как они суетятся.
Через чёрный ход кухни они вошли тихо, как воры, возвращающиеся в собственный дом.
В узком коридоре тянуло тёплым запахом лимона и свежего теста. Несрин ещё вечером замесила булочки к завтраку. Домашний, такой мирный аромат вдруг вызвал приступ дурноты: как может мир пахнуть уютом, когда их жизнь уже раздавлена?
— Иди наверх, — прошептала Бихтер не оборачиваясь. — Прими душ. Смой с себя этот страх. Завтра за завтраком будешь улыбаться.
— Улыбаться? — он судорожно всхлипнул. — Ты ненормальная.
— Я просто хочу выжить, — отрезала она. — И тебе советую то же самое.
Утро не принесло рассвета. Оно пришло звуком будильника, резко разорвавшим вязкую полудрёму.
Первые секунды Бихтер не помнила ничего. Белый потолок, мягкая подушка, распущенные по наволочке волосы — короткое, почти физическое ощущение покоя. А потом память хлопнула по ней, как тяжёлая дверь. В груди будто положили бетонную плиту.
Кровать пустовала. Аднан так и не пришёл ночью.
Разумеется. Зачем разделять постель с женщиной, которая стала для него презираемой собственностью? Достаточно того, что она под надзором. Что под сердцем, возможно, растёт тот самый «наследник» — ребёнок, которого он намерен считать только своим.
Она поднялась, подошла к зеркалу.
Навстречу посмотрела красивая женщина. Тонкий овал лица, аккуратный нос, тёмные волосы, рассыпавшиеся по полам шёлкового халата. Бледность кожи подчёркивала чёткие черты.
Ни синяков. Ни царапин.
Аднан никогда не оставлял следов там, где их могла увидеть прислуга. Бил не по коже — по хребту души.
— Ты справишься, — губы едва заметно шевельнулись. — Ты дочь Фирдевс Йёреоглу. Ты не из тех, кого ломают с первого удара.
В дверь постучали.
— Бихтер‑ханым? — бодрый голос Кати колол слух. — Завтрак подан. Аднан‑бей просил передать, что ждёт всех в столовой через десять минут.
«Просил передать, что ждёт».
Даже в этой вежливой фразе слышался приказ, а не приглашение.
Она выбрала строгое платье цвета слоновой кости: закрытый вырез, длинные рукава, высокий воротник. Каждая пуговица, которую Бихтер застёгивала, казалась ей маленьким засовом. Она словно заколачивала себя в крепость, где придётся держать оборону.
Когда вошла в столовую, сцена уже была приготовлена.
Солнце щедро заливало светом длинный стол, искрилось в хрустальных бокалах и на полированном серебре. Открытые окна впускали в дом солёный запах моря, мягкий бриз шевелил тонкие занавеси, с улицы доносились далёкие крики чаек и гул города, который жил своей обычной жизнью.
Во главе стола, как всегда, сидел Аднан.
Газета в одной руке, чашка с кофе в другой. Светлый льняной костюм, свежий взгляд, мягкая улыбка главы семейства, который перед свадьбой дочери наслаждается редким семейным утром. Никаких следов ночного зверя, державшего в руке трость. Ни намёка на вчерашнюю угрозу.
Справа щебетала Нихаль. Она вся была в движении: то налила чай, то передала варенье, то поправила салфетку.
— Папа, ты представляешь, флористы привезли не те гортензии! — возмущённые нотки в голосе звучали почти забавно. — Я уже хотела устроить им скандал, но Бехлюль сказал, что синие даже лучше. Правда, Бехлюль?
Бехлюль сидел как раз напротив пустующего стула Бихтер.
Лицо осунулось, загар не скрывал сероватого оттенка кожи, под глазами залегли мрачные круги. Руки он держал под столом, словно боялся, что пальцы выдадут дрожь.
— Да, — глухо произнёс он. — Синие… прекрасно.
По залу медленно прошла Бихтер. Ноги были ватными, но шаги — лёгкими, выверенными. Она чувствовала, как каждый взгляд цепляется за неё.
— Доброе утро, — голос прозвучал спокойно, звук не дрогнул.
Аднан опустил газету, словно не спешил расставаться с ритуалом. Его взгляд неторопливо скользнул по ней сверху вниз, как у опытного оценщика, проверяющего состояние дорогого изделия.
— Доброе утро, дорогая, — уголки губ приподнялись. Глаза остались сухими и холодными, как сталь. — Немного бледна. Плохо спала?
В воздухе повисла невысказанная насмешка.
— Мигрень, — коротко ответила Бихтер, присаживаясь на своё место.
— Очень жаль, — он аккуратно сложил газету, отложил в сторону. — Надеюсь, к свадьбе пройдёт. Нам всем потребуется много сил. Сегодня важный день.
— Важный? — переспросила Нихаль сияя. — Конечно, папочка! Завтра главный день в моей жизни.
— И не только в твоей, — Аднан взял тост и неторопливо размазывал масло ножом. Движения были почти медицински точными. — Я решил сделать вам всем подарок. Точнее, пригласил человека, который поможет нам спокойно пережить этот… переходный период.
Ложка дрогнула в руке Бехлюля, тонкий фарфор звякнул о блюдце. Звук резанул слух, как трещина.
— О ком ты говоришь, папа? — удивилась Нихаль.
В это мгновение Бешир у двери распахнул створки.
В комнату вошла женщина.
Высокая, в строгом тёмно‑синем костюме, с безупречной укладкой, в которой серебрились нити седины. Осанка — как у военного, привыкшего к парадам и строевому шагу.
Мадемуазель Дениз.
Столовая замолчала. Даже Нихаль застыла с застывшей в воздухе ложкой.
Фирдевс, до этого снисходительно молчавшая и наблюдавшая, чуть прищурилась. Пальцы крепче сжали ножку бокала с водой.
— Мадемуазель?.. — выдохнула Нихаль. В голосе сплелись радость, неловкость и испуг. — Но вы же уехали?
— Я попросил Дениз‑ханым вернуться, — мягко, но твёрдо перебил Аднан. — Понял одну простую вещь: в доме, где скоро появятся дети… — он сделал короткую паузу и прямо посмотрел Бихтер в глаза, — …нужен человек с безупречными моральными принципами. Человек, которому я доверяю как себе.
Жёлчь подступила к горлу.
«Человек, которому я доверяю». А жене — нет. Это была публичная пощёчина. И новый, особенно прочный замок на её невидимой клетке.
Дениз приблизилась к столу. Её лицо оставалось непроницаемым, но, встретившись взглядом с Бихтер, она позволила себе еле уловимую тень удовлетворения — как судья, который наконец‑то увидел виновного на скамье подсудимых.
— Здравствуйте, — произнесла она ровно. — Рада снова быть полезной семье Зиягиль.
— Садитесь, мадемуазель, — Аднан указал на место рядом с Фирдевс. — Уверен, вам с госпожой Фирдевс найдётся о чём поговорить. У нас накопилось немало… хозяйственных дел.
Фирдевс медленно повернула голову. Две хищницы встретились взглядами: одна — яркая, привыкшая брать напором; вторая — холодная, терпеливая, умеющая дожидаться нужного момента годами.
— Какой сюрприз, — протянула Фирдевс, и в голосе тонко дрогнула насмешка. — Мы уже рисовали вас мысленно где‑то в Европе, на пенсии.
— На пенсию уходят слуги, госпожа Фирдевс, — спокойно возразила Дениз, раскладывая салфетку. — У друзей семьи бывает только отпуск.
Завтрак продолжился, хотя каждая крошка хлеба превращалась в камень. Аднан ел и параллельно с Нихаль обсуждал меню банкетов, тосты, гостей. Говорил о семейных ценностях, верности, любви, и в каждой фразе Бихтер слышала тихое садистское удовольствие. Он видел, как дрожат пальцы Бехлюля, как она едва касается вилки.
— Кстати, Бехлюль, — вдруг обернулся он к племяннику. — Я подумал о твоём тосте.
У Бехлюля напряглись плечи.
— О тосте?
— Конечно, — в голосе Аднана мелькнуло лёгкое удивление, будто речь шла о чём‑то самом обычном. — Жених должен сказать несколько тёплых слов. Я бы хотел, чтобы ты поблагодарил Бихтер.
В столовой воцарилась такая тишина, что послышалось жужжание мухи у окна.
— Поблагодарил? — переспросил Бехлюль. Голос прозвучал чужим.
— Да. В конце концов, именно она занялась всей организацией, вложила душу в твою свадьбу, — он чуть улыбнулся, обнажив белоснежные зубы. — Несправедливо было бы не отметить её вклад. Ты скажешь «спасибо» при всех гостях. И поцелуешь руку своей тёти в знак уважения.
Пальцы Бихтер сжали вилку так сильно, что металл больно уколол кожу. Изощрённая месть: заставить любовника благодарить и целовать руку любимой женщины как «тёти», на глазах у всех признавая ту роль, которую ему навязывал хозяин.
— Хорошо, дядя, — прошептал Бехлюль.
— Не расслышал, — мягко сказал Аднан. — Говори увереннее, сынок.
— Хорошо! — почти выкрикнул Бехлюль, и голос предательски сорвался на высокий тон. — Я сделаю это.
Нихаль рассмеялась, решив, что это просто волнение.
— Ох, Бехлюль, ты такой забавный, когда нервничаешь. Не бойся, Бихтер не кусается. Правда, Бихтер?
Бихтер перевела взгляд на сияющее лицо падчерицы. На девочку, которой казалось, что весь мир готовится, к её счастью, не подозревая, на каких руинах оно строится.
— Правда, — спокойно ответила она. — Я не кусаюсь. Я только смотрю.
После завтрака дом ожил, как растревоженный улей. Рабочие тянули провода, флористы таскали вёдра с белыми розами, декораторы разворачивали ткани. В воздухе смешались запах кофе, духов, зелени, морской соли и приторного аромата цветов.
Бихтер попыталась спрятаться в зимнем саду. Хотелось хотя бы несколько минут посидеть в тишине, среди зелени, подальше от голосов.
Но затянутая в шёлк и духи Фирдевс нашла дочь и там.
Мать выглядела непривычно взвинченной. Обычная ледяная маска дала трещину: жесты стали резче, в уголках губ проступила нервная дрожь. Она курила, стряхивая пепел прямо в горшок с редкой орхидеей.
— Что здесь делает эта гувернантка? — сорвалось с её губ вместо приветствия. — Зачем Аднан её вернул?
— Спроси у него, — устало откликнулась Бихтер. — Он сейчас принимает все решения.
— Ты слишком спокойна! — Фирдевс резко схватила дочь за локоть. — Ты понимаешь, кто она? Дениз опасна. Она ненавидит меня. Всегда ненавидела. Годами копала под меня.
— У нас есть беды серьёзнее, чем старая гувернантка, — Бихтер попыталась высвободиться.
— Нет беды серьёзнее, чем деньги! — выстрелила Фирдевс.
Бихтер застыла.
— О чём ты говоришь?
Мать бросила короткий взгляд по сторонам, убедилась, что рядом никого нет, и понизила голос:
— Четин… этот бездарь… он вложил мои деньги в какой‑то фонд. И там всё рухнуло. До последней кроны.
Секунду Бихтер хотелось истерически расхохотаться. Мир рушится, Аднан угрожает забрать ребёнка, дом полон камер и ушей, а мать по‑прежнему считает главной бедой собственный счёт.
— И?
— И то, что мне пришлось… занять, — слово далось ей с трудом. — Из фонда Ассоциации благотворительности. Я думала, верну, когда Четин принесёт дивиденды. Но всё пропало. А проверка Ассоциации — на следующей неделе.
— Ты взяла деньги из фонда, президентом которого является сестра Аднана? — Бихтер произнесла медленно, словно боялась не расслышать сама себя.
— Не взяла, а одолжила! — на лице Фирдевс проступили красные пятна. — Но если это вскроется… Аднан меня уничтожит. Он только и ждёт, чтобы вышвырнуть меня из этого дома без копейки.
— Госпожа Фирдевс?
Голос, прозвучавший у входа, напомнил скрип тугой двери.
Обе женщины одновременно обернулись.
В дверях зимнего сада стояла Мадемуазель Дениз. В руках — тонкая синяя папка.
— Нам нужно поговорить, — спокойный голос не допускал возражений.
— У меня нет времени на беседы со служанкой, — Фирдевс высокомерно вскинула подбородок, пытаясь вернуть привычный блеск.
— Вы обязательно его найдёте, — Дениз подошла ближе. Тонкие каблуки едва слышно цокали по мрамору. — Особенно если речь идёт о документах Ассоциации.
Лицо Фирдевс побелело, словно с него смыли макияж.
— Вы следили за мной?
— Я просто люблю порядок, — Дениз аккуратно положила папку на кованый столик рядом с орхидеей, в землю которой только что стряхивали пепел. — И чистоту в бумагах. Здесь копии. Оригиналы хранятся в надёжном месте.
— Чего вы хотите? — голос Фирдевс сорвался. Рука с сигаретой дрожала так сильно, что пепел осыпался прямо на шёлковое платье.
Бихтер наблюдала за ними, чувствуя, как вокруг семьи медленно захлопывается капкан. Аднан держит за горло её саму и Бехлюля. Дениз схватила за горло её мать. Особняк Зиягилей превращался в дом, где все держат друг друга на крючке.
— Я хочу элементарной справедливости, — тихо проговорила Дениз. — Вы годами отравляли этот дом. Манипулировали Аднаном, Нихаль… и собственной дочерью. Превратили жизнь под этой крышей в бесконечную игру.
— Говорите конкретнее! — взвизгнула Фирдевс.
— Конкретно? Вы уедете, — прозвучало почти буднично. — Сразу после свадьбы. Под любым предлогом: лечение, отдых, санаторий. Главное — вы покинете Стамбул. И не вернётесь.
— Я не могу уехать! — выдохнула Фирдевс. — У меня здесь всё. Моё имя, мой круг…
— Ваше имя окажется в полицейских сводках, если эта папка попадёт к прокурору. Или к Аднану‑бею, — Дениз посмотрела прямо ей в глаза. — Присвоение благотворительных средств — от пяти до десяти лет. В тюрьме боюсь, нет ни салонов красоты, ни приёмов.
Фирдевс осела на ближайшую скамью. В одно мгновение осанка поникла, взгляд потускнел. Впервые за много лет Бихтер увидела в матери не железную леди, а уставшую, испуганную женщину.
— Вы этого не сделаете, — прошептала она. — Нихаль не переживёт, если я уеду.
— Переживёт, — ровно ответила Дениз. — Я буду рядом. Постараюсь залечить раны, которые ей оставили вы и ваша дочь.
Теперь её взгляд обратился к Бихтер. В нём не было тупой ненависти — только холодное, тяжёлое осуждение человека, который давно всё для себя решил.
— Я не знаю, что именно вы скрываете, Бихтер, — сказала она. — Но вижу, как смотрит на вас Бехлюль. Вижу, как вы дёргаетесь при каждом слове Аднана. Деталей пока не знаю. Но узна́ю. А пока — заберите свою мать из этого дома. Это ваш единственный шанс избежать хотя бы одного позора.
Дениз сделала несколько шагов к выходу, у порога обернулась:
— У вас есть время до конца свадебной церемонии, госпожа Фирдевс. Подумайте над правдоподобной причиной отъезда. Легенды вы придумывать умеете.
Вечер перед свадьбой напоминал не праздник, а ночь перед казнью.
После коктейля гости разъехались по домам и гостиницам. Особняк притих, только в саду светили рабочие прожекторы — под ними собирали белый шатёр. Ритмичный стук молотков отдавался в комнате Бихтер нервным счётом: раз, два, три… до приговора.
Она сидела у окна, не включая свет. Внизу тёмные силуэты людей двигались между деревьями, носили стулья, проверяли гирлянды. Ветер приносил обрывки разговоров, запах свежей травы и морской сырости.
Дверь открылась без стука.
Аднан вошёл так, словно не считал нужным спрашивать разрешения. В руках он держал длинный бархатный футляр насыщенного красного цвета.
Бихтер поднялась. Сердце отозвалось тяжёлым гулом где‑то в горле.
— Не спишь? — он приблизился, и в комнату вместе с ним вошёл запах дорогого одеколона, коньяка и спокойной уверенности человека, который выставил все фигуры на доске так, как ему нужно.
— Не получается, — короткий ответ прозвучал почти смиренно.
— Волнение? — он открыл футляр.
На белом атласе лежало ожерелье. Тяжёлое, широкое, словно старинный женский ошейник. Оно было усыпано крупными рубинами, камни в полумраке казались почти чёрными, как густая свернувшаяся кровь.
— Семейная реликвия, — деловым тоном пояснил Аднан, бережно вынимая украшение. — Моя бабушка носила его. В нашем роду оно достаётся только тем жёнам, которые сумели сохранить дом.
Он встал у неё за спиной.
Холод металла коснулся кожи на шее, по спине побежали мурашки. Щелчок замка звучал отчётливо, как вязко захлопнувшийся затвор.
Тяжесть ожерелья тут же потянула плечи вниз, вдавилась в ключицы.
Руки Аднана легли на её плечи. Пальцы были тёплыми, но от этого тепла по телу пробежал ледяной озноб. Он внимательно всматривался в их отражение в зеркале: высокий уверенный мужчина в светлой рубашке и женщина в бледном платье, закованная в сверкающий красный круг.
— Тебе очень идёт, — тихо сказал он, наклонившись ближе к её волосам. — Красный — цвет страсти. И цвет… расплаты. Завтра наденешь его на свадьбу.
— Оно слишком тяжёлое, — едва слышно прошептала Бихтер.
— Привыкай, — его взгляд поймал её глаза в зеркале. В тёмных зрачках не было ни жалости, ни тепла. — Ноша жены Аднана Зиягиля никогда не была лёгкой. Но ты сама выбрала этот путь, помнишь? Теперь пройдёшь до конца.
Пальцы на плечах сжались чуть сильнее, но не до синяков — до напоминания.
— И ещё, Бихтер. Я записал тебя к врачу на понедельник, — он произнёс это так же спокойно, как обсуждал меню. — Нужно убедиться, что с твоим здоровьем всё в порядке. Я хочу знать, в каких условиях растёт мой будущий наследник.
Он легко коснулся губами её макушки. Поцелуй вышел сухим, почти формальным.
— Спокойной ночи, любимая.
Дверь закрылась за ним тихо.
Комната снова наполнилась полутьмой. Где‑то вдалеке продолжали стучать молотки, заглушённые стеклом окна. Бихтер подняла руку и осторожно коснулась рубинов на шее. Камни обжигали мертвенным холодом. На ощупь ожерелье оказалось не подарком, а ошейником, в котором, казалось, можно разглядеть невидимую надпись с именем владельца.
В зеркало смотрела та же женщина, но взгляд изменился. Там, где ещё вчера жил страх, сегодня медленно, упрямо загоралось другое пламя.
Не благородный огонь героизма, а огонь маленького существа, загнанного в угол. Огонь крысы, которой больше нечего терять, кроме собственной жизни. И если придётся сгореть в этом огне, она позаботится о том, чтобы пламя задело всех, кто поджёг фитиль.
Внизу хлопнула входная дверь. В гулкой тишине особняка звук показался ей первым ударом погребального колокола по их прежней жизни.
Завтра в саду будут смеяться, пить шампанское и фотографироваться на фоне моря. После торжественного тоста Бехлюль поцелует ей руку, и Нихаль окончательно поверит, что её сказка наконец‑то стала реальностью.
Но сегодня ночью Бихтер Зиягиль умерла. Вместо неё в зеркале осталась только тень, закованная в рубины и готовая совершить то, на что живая бы никогда не решилась.
🤓 Благодарю за ваши ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют продолжать писать и развиваться. Подпишитесь, чтобы не пропустить следующую главу!