Клятва, произнесённая мёртвыми губами
Утро свадьбы пахло не цветами.
В доме Зиягилей витал тяжёлый аромат лака для волос, смешанный с тревогой. Запах был густой, химический, въедливый; он забивался в ноздри, ложился горечью на язык, перебивая даже благоухание свежемолотого кофе, к которому так никто и не притронулся.
Бихтер сидела перед огромным трюмо, похожим на портал в чужую жизнь, а приглашённый стилист — вертлявый мужчина с тщательно уложенными усами — колдовал над её причёской. Он журчал без умолку: что-то про «парижский шик», «лёгкую небрежность», «волос к волоску», и его тонкие пальцы порхали вокруг головы хозяйки дома, как назойливые мухи.
Она смотрела в зеркало и не узнавала женщину, отражённую в нём.
В кресле сидела безупречная красавица. Лицо ровное, как мраморная маска, выровненное тональным кремом. Глаза, подведённые так тонко и искусно, что пустота в их глубине казалась загадкой, а не усталостью. Губы, покрытые помадой цвета спелой вишни, отбрасывали алый отблеск на кожу — точно в тон рубинам, тяжёлой змеёй обвившим шею.
Ошейник.
Аднан не позволил снять его даже на ночь.
Вчера она пыталась расстегнуть застёжку — пальцы соскальзывали, будто металл отвергал её прикосновения. А утром украшение уже застыло на своём месте, блестя на ключицах холодным победным блеском.
— Мадам Зиягиль, вы просто божественны! — восторженно вскрикнул стилист, отступив и всплеснув руками. — Этот образ… Столько драмы, столько страсти! Вы затмите невесту, если не будете осторожны.
Бихтер слегка моргнула, возвращаясь из глубины зеркала.
— Невесту нельзя затмить, — голос прозвучал ровно, без интонаций, как у хорошо запрограммированного автоответчика. — Сегодня её день.
Она чуть улыбнулась уголком губ.
— А я всего лишь часть декораций.
В отражении за её спиной беззвучно открылась дверь. Вошла Фирдевс.
Мать выглядела так, словно ночь провела не на мягком матрасе, а в окопе. Толстый слой профессионального грима не справлялся: под глазами темнели впадины, на висках проступали бледные прожилки, а черты лица заострились, приобрели хищную настороженность, ту самую, которая появлялась у неё в минуты настоящей опасности.
— Оставьте нас, — бросила она стилисту, даже не удостоив его взглядом.
— Но, госпожа Фирдевс, мы ещё не закрепили локоны лаком…
— Вон! — резко, почти криком.
Звук её голоса был как выстрел. Флакон выскользнул у мастера из рук и мягко ударился о ковёр.
Через секунду дверь захлопнулась за его спиной, и в комнате стало странно тихо.
Фирдевс прислонилась к двери и закрыла глаза. Глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в пальцах, стиснутых на поясе шёлкового халата.
— Она не блефует, Бихтер, — сказала глухо. — Эта прокля́тая гувернантка не блефует.
Бихтер не шевельнулась. Продолжала рассматривать рубин в ямке между ключицами. Камень казался живым, в нём теплился тусклый огонёк словно второе, злое сердце, которое пульсирует в такт её страху.
— Ты о Дениз? — спросила она, не отрывая взгляда от камня.
— Она показала мне копии, — Фирдевс оттолкнулась от двери и подошла к окну, теребя пояс халата так, что нити шёлка скрутились. — Там всё, понимаешь? Мои подписи. Переводы на счета Четина. Даты, суммы… Если Аднан увидит это…
Голос сорвался, стал высоким, почти истеричным.
— Он меня не просто выгонит. Он посадит. Твоя мать может встретить старость в тюремной камере, в безликой робе, среди... этого... сброда!
Последнее слово она почти выплюнула.
— И что собираешься делать? — спросила Бихтер всё тем же спокойно-усталым тоном.
— Я? — Фирдевс резко развернулась. — Это мы должны что-то делать! Поговори с Аднаном. Убедить его, что Дениз сошла с ума. Что она мстит нам. Что она подделала документы!
Бихтер, наконец, повернула голову и встретилась с ней взглядом. В этих глазах не было паники, только свинцовая усталость, от которой у Фирдевс на миг перехватило дыхание.
— Ты всё ещё ничего не понимаешь, мама, — тихо произнесла дочь. — Для Аднана я давно не женщина, которую он слушает. Я предмет. Удобный инкубатор для наследника.
Она кончиками пальцев тронула холодный рубин у горла.
— Если заговорю, он просто затянет поводок туже.
Фирдевс нахмурилась.
— При чём тут поводок? — сорвалось у неё.
Бихтер чуть усмехнулась. Улыбка вышла горькой.
— А насчёт Дениз… Ты правда веришь, что она действует сама по себе?
Мать замолчала, словно споткнулась. В глазах промелькнуло непонимание, тут же сменившееся прежним страхом.
— Что ты хочешь сказать?
— Аднан лично привёл её в дом, — медленно, отчётливо напоминая каждую деталь, сказала Бихтер. — Представил как «человека, которому доверяет как себе». Ты думаешь, он ничего не знает о твоих хитростях с деньгами? Он знает всё, мама. Всегда знал. Дениз — его рука. Ещё один кнут, которым он держит нас в узде.
На лице Фирдевс проступило осознание. Она пошатнулась, нащупала спинку кресла и опустилась, словно у неё подломились колени.
— Нечистый… — выдохнула. — Он всё рассчитал. Загнал нас в ловушку, а мы сами её захлопнули.
— Добро пожаловать в реальность, — Бихтер повернулась к зеркалу, словно разговор был завершён. — А теперь иди и одевайся. Через час начало.
Уголки её губ дрогнули.
— Мы должны улыбаться, мама. От и до. Играть свои роли так, чтобы даже старый учитель театрального мастерства сказал: «Верю». Потому что если хоть раз собьёмся с текста… заплатим не только свободой.
Фирдевс вскинула на неё взгляд.
— Чем ещё?
— Тем, что дороже, — отрезала дочь. — Теми немногими, кто нам ещё дорог.
Дом гудел, как огромный улей.
Старая яла превратилась в живой организм, по чьим коридорам текли людские потоки: официанты с подносами, покрытыми серебром; техники, тащащие кабели и стойки микрофонов; флористы, спасающие обвисшие орхидеи. С парадного входа, под вспышки камер, прибывали гости — дамы в шёлке и шифоне, мужчины в идеально сидящих костюмах, девушки, с волнением озирающиеся по сторонам.
Сад, спускающийся к Босфору, не узнать.
Террасы утопали в белых шатрах, гирлянды из орхидей свисали с ветвей вековых платанов, словно снежные гроздья. Прямо под открытым небом висели хрустальные люстры, ловя в своих подвесках утренний свет. Всё было белым: скатерти, стулья, дорожки, даже маленькие фонари вдоль аллеи.
Цвет невиновности.
Цвет простыней, на которых ждут доказательств.
И цвет савана.
Бехлюль стоял у окна своей комнаты и мучительно пытался завязать галстук. Пальцы не слушались. Гладкий шёлк соскальзывал, узел выходил кривым, нелепым, как чужая жизнь на его шее.
Он распускал его. Начинал снова. И снова срывал.
В десятый раз бросил галстук на кровать и уткнулся лбом в холодное стекло.
За окнами Стамбул сверкал на солнце. Внизу на зелёной лужайке, уже собирались гости: партнёры Аднана, известные адвокаты, светские львицы, журналисты с камерами наперевес. Они потягивали шампанское, обменивались новостями, смеялись.
Все эти люди пришли посмотреть на «счастливый финал сказки».
«Принц женится на принцессе».
Только принц не хотел сказки. Принцу хотелось выть.
В отражении окна он увидел не жениха. Перед ним стоял человек с лицом цвета пепла и взглядом того, кого ведут к электрическому стулу: обречённость, в которой уже нет протеста, только немой ужас.
Дверь распахнулась без стука.
Бехлюль вздрогнул, резко обернулся.
На пороге стоял Аднан.
Дядя выглядел безупречно. Смокинг лёг на его фигуру, как влитой. В петлице — белая роза, свежая, как только что распустившийся цветок на утреннем базаре. В глазах — спокойствие хищника, который уже проглотил добычу и теперь просто наблюдает за окружающими.
— Нервничаешь? — он вошёл неторопливо, как в уже принадлежащее ему пространство. — Это естественно. Свадьба — серьёзный шаг. Шаг в настоящую взрослую жизнь.
Он подошёл к кровати, поднял с покрывала брошенный галстук, встряхнул.
— Дай-ка, помогу, — добавил мягко. — У тебя руки дрожат.
Бехлюль хотел отступить, но ноги словно приросли к ковру. Он стоял, как школьник перед строгим отцом, пока Аднан поднимал воротник его рубашки.
Тёплые, сильные пальцы легли на шею. Бехлюль машинально задержал дыхание. Память тут же подбросила вчерашнюю картинку: те же пальцы, впившиеся в горло Бихтер.
Он дёрнул уголком рта, но промолчал.
— Знаешь, — тихо заговорил Аднан, делая идеальный виндзорский узел, — я ведь любил тебя как сына.
Каждое слово ложилось тяжёлым грузом.
— Дал тебе всё: образование, дом, имя. Закрывал глаза на твои шалости, женщин, долги. Говорил себе: «Мальчик перебесится. Мальчик повзрослеет».
Узел медленно затягивался, чуть туже, чем требовалось.
— Но мальчик счёл допустимым брать всё без разбору, — голос стал жёстче. — Даже то, что принадлежит его отцу.
Аднан окончательно подтянул галстук. Шёлк впился в шею, давя на кадык.
Бехлюль сглотнул; каждое движение гортани отдавало болью.
— Дядя, я… — хрипло начал он.
— Тсс, — Аднан легонько похлопал его по щеке. Щелчки получились почти ласковыми, но унизительными. — Хватит слов. Слова обесценились. Сейчас важны только поступки.
Он приблизил лицо к лицу племянника так, что Бехлюль почувствовал его дыхание.
— Ты сейчас выйдешь. Возьмёшь Нихаль за руку. Скажешь «да» так, чтобы Босфор услышал. И будешь смотреть ей в глаза с такой нежностью, что даже самый циничный журналист поверит в твою любовь.
Пальцы Аднана чуть сильнее сжали плечо племянника.
— Потому что, если я увижу в твоём взгляде тень сомнения… Если хоть на миг посмотришь в сторону моей жены…
Он едва заметно улыбнулся.
— Я остановлю этот праздник прямо у алтаря. Возьму микрофон и расскажу всем. Всё. И поверь, мальчик, ты ещё будешь мечтать о том, чтобы всё кончилось быстро.
Он отошёл на шаг, окинул взглядом своё «произведение».
— Прекрасно, — удовлетворённо произнёс. — Настоящий жених.
Затем улыбнулся широко, по-семейному.
— Пойдём, сынок. Невесту не сто́ит заставлять ждать. Нихаль ранимая, она легко тревожится.
Церемония бракосочетания походила на странный сон.
Вспышки камер слепили, превращая мир в цепочку ярких размытых стоп‑кадров.
Вот Нихаль спускается по лестнице: платье, как облако взбитых сливок, мягко шуршит по ступеням. На шее — тонкая ниточка жемчуга, в волосах — диадема, искрящаяся в лучах солнца. Глаза блестят от слёз счастья, в них — ни тени сомнений. Она буквально плывёт, не касаясь земли, уносимая своим девичьим сном.
Вот Бешир стоит в тени колонны. Худой, ослабленный болезнью, он похож на полупрозрачный силуэт. В руках зажат фотоаппарат, но съёмка забыта: взгляд прикован к Нихаль. В этой молчаливой тоске — столько любви, что воздух вокруг него кажется плотнее, тяжелее остальных.
Вот Фирдевс в первом ряду. Спина прямая, улыбка идеальная, почти голливудская, она кивает направо, налево, шепчет любезности. Но глаза мечутся по рядам, выискивая среди гостей знакомый силуэт Мадемуазель Дениз. А гувернантка стоит чуть поодаль. Спокойная, неподвижная, как статуя строгой богини возмездия. Каждый её взгляд, скользящий по Фирдевс, — будто аккуратный удар плёткой по самолюбию.
И вот они — в центре этого белого торжества.
Бехлюль и Нихаль у стола регистратора.
Бихтер стоит рядом с Аднаном. Его ладонь лежит на её талии: тёплая, тяжёлая, собственническая. Пальцы сжимают чуть сильнее, чем прилично, будто напоминая: ты здесь, ты моя, ты смотришь, ты молчишь.
— Согласны ли вы, Бехлюль Хазнедар, взять в жёны Нихаль Зиягиль?..
Голос регистратора тонет в тишине.
Секунда. Две. Три.
Пауза тянется, как струна, готовая вот‑вот оборваться.
Гости начинают переглядываться. Чьи‑то брови ползут вверх, чьи‑то улыбки застывают. На лице Нихаль лёгкая улыбка медленно тает, превращаясь в растерянное выражение девочки, потерявшейся в толпе.
Аднан, стоя́щий рядом с Бихтер, напрягается. Его пальцы врезаются в её бок ещё сильней, под корсетом проступает болезненный жар.
Бихтер смотрит на Бехлюля. Видит, как по его виску медленно ползёт капля пота. Как дёргается жилка на шее, под идеально завязанным галстуком. Перед ней — мужчина, в котором идёт последняя, отчаянная битва: между любовью и страхом, между желанием быть мужчиной и привычкой быть трусом.
«Скажи нет…»
Её сердце бьётся так громко, что заглушает музыку.
«Скажи нет, и пусть всё рухнет! Мы сгорим, но сгорим свободными…»
Бехлюль поднимает глаза. Их взгляды на миг встречаются.
Затем он переводит взгляд на Аднана.
И ломается.
Плечи опускаются. В глазах гаснет свет, словно кто‑то задувает свечу.
— Да, — выдыхает он.
Как будто выплёвывает собственную душу.
— Громче, пожалуйста, — учтиво просит регистратор, не желая портить запись на камеру.
— Да! — почти выкрикивает Бехлюль. — Да, согласен!
Аплодисменты обрушиваются на сад как камнепад. Нихаль всхлипывает от облегчения, смеётся и бросается ему на шею, прижимаясь как ребёнок.
Аднан наклоняется к самому уху Бихтер.
— Видишь, дорогая? — шепчет мягко. — Любовь действительно побеждает всё. Даже собственную слабость.
Она не отвечает. Внутри разрастается тишина. Не звенящая, а мёртвая, ледяная. Бихтер бьёт в ладоши белыми перчатками — механически, беззвучно. Эти хлопки больше похожи на взмахи крыльев раненой птицы, чем на поздравление.
Банкет в самом разгаре.
Музыка льётся, как сладкое вино. Звякают бокалы, разносятся смех и обрывки тостов. Официанты скользят между столами, словно хорошо надрессированные птицы с подносами.
Бехлюль пьёт. Запивает каждую минуту этого вечера, как горькое лекарство. Виски обжигает горло, но не отпускает. Глаза краснеют, движения становятся резкими, угловатыми, жестами предельного напряжения.
Нихаль ничего не замечает. Она сияет, как ребёнок, которому подарили давно желанную игрушку. Танцует, кружится в белом вихре, принимает поздравления, то и дело бросается к отцу, целует его в щёку.
Аднан поднимается из‑за стола. Постукивает вилкой по бокалу. Металлический звон разлетается над садом, тут же подхватываемый микрофонами.
— Дорогие друзья! — его глубокий, обволакивающий голос заполняет пространство. — Прошу минуту внимания.
Музыка затихает. Сотни глаз обращаются к хозяину дома.
— Сегодня, — продолжает он, — один из самых радостных дней в моей жизни. Я выдаю замуж свою маленькую Нихаль.
Он улыбается дочери.
— И одновременно приобретаю сына. Бехлюль…
Широким жестом он приглашает племянника к себе.
Бехлюль встаёт. Стул чуть громче обычного задевает плитку. Его качает, он едва удерживается на ногах.
— Иди сюда, сынок, — ласково зовёт Аднан.
Бехлюль подходит к микрофону, как зомби, выполняющий заложенную в него программу.
— Бехлюль хотел сказать несколько слов, — продолжает Аднан, кладя руку ему на плечо. — Поблагодарить человека, без которого этого дня могло бы и не быть. Человека, который вложил сердце в то, чтобы соединить эти два любящих сердца.
Он поворачивает голову к одному из столов. Прожектор послушно выхватывает из полумрака Бихтер.
Она сидит прямо, почти неподвижно. Рубиновый ошейник на шее вспыхивает под светом прожектора, как кровавый след. Лицо безупречно, как у восковой фигуры.
— Говори, — шепчет Аднан так, чтобы слышал только он.
Микрофон дрожит в руке Бехлюля. Это видно даже с дальних столов.
— Я… — голос предательски срывается. — Я хочу поблагодарить…
Он смотрит на Бихтер.
В одну короткую секунду между ними снова натягивается невидимая нить. Нить из боли, вины, несбывшейся надежды.
Сейчас он мог бы всё оборвать. Произнести правду. Три‑четыре слова — и мир Зиягилей содрогнулся бы от взрыва.
Но рука Аднана тяжело лежит на его плече. Как лапа зверя, который не любит, когда добыча дёргается.
— Я хочу поблагодарить мою… тётю, — выдавливает Бехлюль.
Слово «тётю» превратилось в нож, вонзившийся в самое сердце Бихтер.
— Бихтер‑ханым… спасибо вам. За всё.
Он зажмуривается на долю секунды.
— За эту свадьбу, ставшую реальностью благодаря вам. И за то, что заменили нам… мать
По рядам прокатывается волна умиления. Вздыхают, переглядываются: «Какая трогательная благодарность», «как он её уважает».
— Поцелуй ей руку, Бехлюль, — весело говорит Аднан в микрофон. Для всех это звучит как милая семейная шутка.
Бехлюль спускается со сцены. Идёт к столу Бихтер. Каждый шаг как шаг по горячим углям.
Он останавливается рядом. Опускается на одно колено. Не как рыцарь перед дамой сердца — как провинившийся слуга.
Бихтер медленно протягивает ладонь. В её движении нет ни ласки, ни отказа — только ледяное достоинство.
Его пальцы холодны и влажны. Прикосновение к коже обжигает, как ледяная вода в зимнюю ночь.
Он склоняется и касается губами её руки.
Это не поцелуй. Это знак капитуляции.
Сквозь шум аплодисментов она слышит только его тихий шёпот:
— Прости. Я слабый.
Бихтер не отдёргивает руки. Смотрит не на него, а поверх его головы — прямо в глаза Аднану, который с удовлетворением наблюдает за этой сценой.
— Я знаю, — отвечает одними губами.
Ночь опускается на Босфор мягкой тёмной вуалью.
Гости разъезжаются: хлопают дверцы машин, глушатся моторы, где‑то вдали ещё слышны обрывки музыки. Музыканты аккуратно складывают инструменты в футляры, техники сворачивают кабели. Слуги собирают со столов увядшие цветы, перешёптываясь вполголоса, переносят горы использованной посуды и пустых бутылок на кухню.
Дом постепенно замирает. Но эта тишина не успокаивает — она, наоборот, натягивает нервы, как струны перед грозой.
Бихтер поднимается к себе. Ступени кажутся бесконечными. Каждое движение даётся с трудом, будто за спиной у неё привязан тяжёлый груз. Она мечтает только об одном: наконец снять с себя это платье, этот яркий панцирь праздника, снять рубиновый ошейник и смыть с кожи весь сегодняшний день.
Она толкает дверь спальни.
И замирает.
Дверь в соседнюю комнату — ту самую, что раньше предназначалась для гостей, — распахнута. Из‑за порога льётся мягкий, тёплый свет ночников. Слышны голоса.
Женский смех — звонкий, счастливый, немного пьяный. Нихаль.
И глухой мужской голос, пробирающий до костей — Бехлюль.
Бихтер остаётся на пороге, пальцы судорожно сжимают ручку двери.
Из коридора, отбрасывая длинную тень, входит Аднан. Он уже без пиджака, расстёгнут ворот рубашки, образ расслабленного хозяина после удачного приёма. На лице — усталое, но удовлетворённое выражение человека, завершившего сложную сделку.
— Ты оставила дверь открытой? — он кивает на распахнутую створку в смежную комнату. — Ах да, я забыл предупредить.
Подходит ближе, останавливается у неё за спиной, заглядывая в проём.
— Нихаль не захотела уезжать в отель, — произносит ровно. — Сказала, что её первая брачная ночь должна пройти здесь. В её доме. В комнате рядом с отцом. И…
Он делает едва заметную паузу.
— Рядом с мачехой.
Бихтер чувствует, как под ногами уходит почва.
— Здесь? — губы едва шевелятся. — В соседней комнате?
— А почему нет? — мягко пожимает плечами. — Семейное крыло. Все рядом. Одна большая, дружная семья.
Из‑за стены слышен глухой удар будто платье скользнуло на пол и упало шелковым облаком.
— Бехлюль, помоги мне, — голос Нихаль звучит капризно. — Молния застряла… волосы зацепились…
— Сейчас… — отвечает Бехлюль. Голос пустой, как колодец без воды.
Аднан обнимает Бихтер за талию, притягивает ближе, так что она чувствует его дыхание у уха.
— Слышишь? — его шёпот мягок, почти ласков. — Мир движется дальше. Они начинают свою историю. Там за стеной.
— Аднан, не надо… — она пытается вырваться, но его руки словно стальные обручи.
— Нет, ты послушаешь, — голос становится холодным. — Ты хотела его? Хотела строить с ним своё маленькое счастье? Мечтала о ночах с ним?
Он чуть сильнее прижимает её к себе.
— Так вот. С сегодняшнего дня это счастье — твоё. Каждый вечер. Каждый шорох. Каждый вздох, каждый скрип кровати, каждый выдох дочери в чужих объятиях — всё станет твоей музыкой.
Из соседней комнаты доносится смех Нихаль, который неожиданно переходит в тихий удивлённый вскрик.
— О, Бехлюль… ты такой холодный… иди ко мне… согрей меня…
Слова врезаются в сознание Бихтер, как осколки стекла. В горле поднимается жгучий ком. Слёзы, которые она сдерживала весь день, хлынули из глаз — горячие, обжигающие.
— Ты… жесток, — вырывается у неё.
— Я муж, — спокойно парирует он, разворачивая её лицом к себе. — Муж, который защищает свой дом. И отец, который исполнил желание дочери.
Пальцем он стирает слезу с её щеки, размазывая тушь.
— А тебе… — делает небольшую паузу, глядя прямо в глаза. — Тебе я даю честность. Самую честную правду. Твой избранник сейчас там, рядом, в постели с другой. И делает он это не потому, что я держу у его горла нож. А потому что выбрал себя. А не тебя.
За стеной скрипит кровать. Ритмично. Однообразно.
Этот звук проступает сквозь стены, прошивая кости и врезаясь в самое сердце.
— А теперь, — Аднан начинает расстёгивать пуговицы жилета, не отводя от неё взгляда, в котором пляшут маленькие огоньки, — давай и мы не будем отставать. Врач говорил, что тебе нужны спокойствие и тепло. Для зачатия это важно.
Он слегка толкает её к их огромной супружеской кровати.
— Ложись. И слушай. Пусть их счастье станет колыбельной для нашего будущего ребёнка.
Бихтер падает на тяжёлое покрывало. Ткань шуршит, рубины на шее болезненно впиваются в кожу, отдаваясь удушьем. Она смотрит в потолок, белоснежный, как свадебное платье, и слышит.
Скрип за стеной. Смешок Нихаль, шёпот Бехлюля, в котором уже нет ни протестов, ни слов, только хриплая покорность. Глухой рокот собственного сердца.
В эту минуту до неё окончательно доходит: Аднан не просто разрушил их любовь. Он превратил её в орудие пытки. Запер всех в одном доме, где стены не только имеют уши, но и сами умеют мучить.
И этот новый, выверенный до последней детали ад — только начинается.