Лопата вошла в землю с таким звуком, будто я копала собственную могилу. В каком-то смысле так и было — могилу своему терпению.
Час назад я ехала на шашлыки. Час назад мне обещали гамак и птичек. А теперь я стою по колено в сорняках, в чужом халате и галошах, и свекровь орёт на меня, что я неправильно держу лопату.
Но обо всём по порядку.
— Леночка, ну сколько можно в городе киснуть? — голос свекрови в трубке звучал так сладко, что у меня сработал рефлекс опасности. Знаете, как у собаки Павлова, только наоборот: слышу ласковый голос Тамары Игоревны — жди подвоха. — Майские на носу, птички поют, воздух — хоть ложкой ешь! Мы с Виктором Петровичем уже всё подготовили, маринад стынет, вас только ждём.
Я переложила телефон к другому уху и посмотрела на мужа. Павел сидел на диване и делал вид, что увлечён изучением состава освежителя воздуха. Лишь бы не участвовать в разговоре.
— Тамара Игоревна, мы планировали просто отоспаться, — попыталась я отбиться. — У Паши отчётный период был тяжёлый, да и я на ногах всю неделю.
— Вот и отоспитесь на природе! — безапелляционно заявила свекровь. — В гамаке полежите, шашлычка поедите. Неужели вам мать с отцом совсем не нужны? Мы же не вечные.
Этот козырь Тамара Игоревна доставала из рукава с завидной регулярностью. Против «мы не вечные» аргументов обычно не находилось.
— Паш, твоя мама звонит, — я протянула трубку мужу. — Говорит, шашлыки, гамак, райское наслаждение.
Павел обречённо вздохнул, взял трубку и через минуту угуканья уже кивал головой.
— Ну, мам, ну конечно приедем. Да, к десяти будем. Да, мясо купим сами, я понял.
Когда он нажал отбой, я вопросительно подняла бровь.
— Лен, ну один раз съездим, посидим, поедим и обратно, — начал оправдываться муж. — Она же обидится. К тому же отец баню обещал истопить.
— Помню я их баню, — проворчала я. — Сначала воды натаскай, потом дрова наколи, а потом выяснится, что веники запарить забыли. Ладно, поехали. Но если там опять начнётся «битва за урожай», я разворачиваюсь и уезжаю.
Если бы я знала, чем закончится этот день, я бы положила в сумку не платье, а боксёрские перчатки.
Дачный посёлок встретил нас лаем собак и запахом дыма. Участок родителей Павла располагался в самом конце улицы, за высоким забором из профнастила, который Виктор Петрович возвёл ещё в девяностые, чтобы «враг не прошёл». Враги, судя по всему, и не пытались, а вот солнце на участок из-за этого забора попадало редко.
Едва мы вышли из машины, как калитка распахнулась.
Тамара Игоревна стояла на пороге не в праздничном переднике, а в старом камуфляжном костюме мужа, подпоясанном верёвкой. В руках она держала не блюдо с пирожками, а садовые ножницы, которыми хищно щёлкала.
Внутри у меня ёкнуло. Недоброе предчувствие, которое я давила всю дорогу, подняло голову и оскалилось.
— Приехали! — радостно воскликнула свекровь, но целовать меня не стала, только кивнула. — Давайте быстрее переодевайтесь, день год кормит.
— В смысле «переодевайтесь»? — я застыла с сумкой в руках. — Мы же на шашлыки. Я вон платье льняное надела.
— Какие шашлыки с утра пораньше? — искренне удивилась свекровь. — Сначала дело, потом потеха. Вон, смотрите, целина стоит непаханая.
Она широким жестом указала на десять соток земли, густо заросших сорняками по пояс. Где-то в глубине этого зелёного моря сиротливо торчала теплица с провалившейся крышей.
— Мам, ты же говорила — отдыхать, — робко подал голос Павел, доставая из багажника пакеты с мясом.
— Отдых — это смена деятельности, — отрезала Тамара Игоревна. — Отец уже культиватор настраивает, но он у нас барахлит, так что придётся лопатами помочь. А ты, Леночка, давай в домик, я тебе халат старый нашла и галоши. Нечего тут маникюры свои демонстрировать, кроты не оценят.
Я посмотрела на свои руки. Свежее наращивание с дизайном, которое я сделала вчера, обошлось в четыре с половиной тысячи.
— Я не буду копать, — спокойно сказала я. — Мы договаривались на отдых.
— Здрасьте, приехали! — свекровь упёрла руки в бока. — Мы вас кормить-поить будем, а вы — ручки сложив сидеть? У нас тут не санаторий, у нас товарищество. Кто не работает, тот не ест. Паша, ну что ты стоишь? Объясни жене, что у нас так не принято.
Павел, вместо того чтобы меня защитить, виновато посмотрел в мою сторону и потянулся к сумке с рабочей одеждой — той самой, которую свекровь «на всякий случай» просила привезти.
— Лен, ну давай быстренько поможем, пару грядок вскопаем, чтоб мама не нервничала, — зашептал он. — Видишь, она уже за сердце хватается.
Тамара Игоревна действительно демонстративно приложила руку к груди и закатила глаза.
— Давление скачет, — сообщила она трагическим шёпотом. — А помощи ждать неоткуда. Сына вырастила, а он жену боится лишний раз попросить матери помочь.
Я молча смотрела на этот спектакль. Внутри закипало раздражение — густое, вязкое. Я вспомнила, как всю неделю закрывала сложный проект, как мечтала просто посидеть в тишине, глядя на огонь. Как представляла себе запах шашлыка, а не запах сырой земли.
— Хорошо, — сказала я неожиданно для самой себя. — Где халат?
Через час я поняла, что совершила стратегическую ошибку.
«Пара грядок» превратилась в плантацию под картошку. Виктор Петрович, суровый мужчина, который общался исключительно междометиями, выдал мне лопату с черенком, отполированным до блеска руками предыдущих поколений, и указал на участок у забора.
— Отсюда и до обеда, — буркнул он и ушёл возиться с заглохшим мотоблоком.
Павел копал рядом в старых трениках и выцветшей футболке, сопя и обливаясь потом. Его лицо, привыкшее к свету монитора, уже пошло красными пятнами.
— Паш, тебе не кажется, что это перебор? — спросила я, втыкая лопату в сухую, как камень, землю. — Мы мясо привезли, уголь привезли, а теперь ещё и вкалываем бесплатно.
— Тише ты, мама услышит, — шикнул Павел. — Потерпи, сейчас вскопаем, потом посадим, и всё. Зато потом всё своё, натуральное будет. Картошечка без химии.
— Мы эту картошечку едим раз в год, когда они нам её насильно в багажник запихивают, — парировала я. — А в магазине она по сорок рублей. Тебе спину свою не жалко? Ты ж потом на массажиста больше потратишь.
В этот момент над нами нависла тень Тамары Игоревны.
— Что за разговоры? — строго спросила она. — Лена, ты лопату неправильно держишь. Кто так копает? Надо глубже, на штык! И комья разбивай, а то ерунда получается. В наше время женщины в поле работали и ничего, а тут — маникюр пожалела.
Она подошла ко мне и бесцеремонно ткнула пальцем в мою руку.
— Вот эти ногти твои — это же грязь собирать. Как ты с ними готовишь? Паша, небось, одними полуфабрикатами питается?
— Мы нормально питаемся, Тамара Игоревна, — процедила я сквозь зубы. — И зарабатываем достаточно, чтобы картошку покупать, а не надрываться за неё.
— Деньги — это бумага! — философски заметила свекровь. — А земля — кормилица. Вот случится кризис, дефолт, голод — куда вы побежите? К нам, за картошечкой! Так что копай, Лена, копай. Это вклад в ваше будущее. Мы же для вас стараемся, нам с отцом много не надо. Всё вам останется.
Я представила это «наследство»: десять соток вечного труда, покосившийся домик и пожизненную обязанность кланяться этой земле. Перспектива не радовала.
И тут с соседнего участка донеслась музыка.
Что-то лёгкое, джазовое, совсем не похожее на привычный дачный репертуар из шансона. А следом потянуло таким запахом жареного мяса и специй, что у меня свело желудок.
Я разогнулась, вытирая пот со лба, и посмотрела на забор, разделяющий нашу «каторгу» и соседский участок. Забор был не сплошной, а из сетки-рабицы, увитой диким виноградом, так что сквозь листву можно было разглядеть происходящее.
На идеально подстриженном газоне стоял красивый мангал, возле которого суетился мужчина в белой футболке и шортах. Рядом — столик с запотевшим графином, тарелки с овощами, сырная нарезка. Никаких грядок. Никаких теплиц. Только гамак, качели и порядок.
Мужчина у мангала повернулся, и я ахнула.
— Андрюха?
Он прищурился, подошёл ближе к сетке.
— Ленка? Соколова? Ты, что ли?
Это был Андрей — мой бывший коллега, с которым мы пять лет просидели в одном отделе, пока он не ушёл в свой бизнес. Мы дружили, часто обедали вместе, но потом жизнь развела.
— Не узнал тебя в этом... образе, — Андрей рассмеялся, оглядывая мой халат в цветочек и галоши. — Ты чего тут, клад ищешь?
— Рабство отрабатываю, — мрачно пошутила я, подходя к забору. — Приехали на шашлыки к свекрови, а попали на посевную.
Андрей хохотнул.
— Классика. А я думаю, чего у соседей опять движение, вроде дядь Витя с тёть Томой обычно сами справляются. Слушай, а у меня тут форель на углях доходит, овощи гриль. Я один — жена с детьми на море улетели, а я не смог из-за работы. Скука смертная. Может, перелезешь? Накормлю.
Предложение прозвучало так просто и заманчиво, что я даже не сразу осознала его дерзость.
— Лена! — раздался окрик Тамары Игоревны. — Ты чего с соседом болтаешь? Работа стоит! Андрей, не отвлекай, нам ещё три сотки до обеда поднять надо!
— Тамара Игоревна, имейте совесть! — крикнул Андрей, улыбаясь. — У человека выходной. Отпустите Лену, я её накормлю и верну в целости.
— Ещё чего! — возмутилась свекровь. — У нас свой обед по расписанию. Суп из крапивы и чай с сушками. Копай, Лена, не отвлекайся.
Я посмотрела на свои грязные руки. На Павла, который уныло долбил землю, боясь поднять глаза. На свекровь, стоявшую над душой как надзиратель.
И тут что-то во мне переключилось.
Я с силой воткнула лопату в землю. Черенок жалобно хрустнул, но выдержал.
— Всё, — громко сказала я.
— Что «всё»? — не поняла Тамара Игоревна.
— Я ухожу. — Я стянула с себя дурацкий халат, оставшись в своём льняном платье, которое, к счастью, надела под низ. — Паша, я иду к Андрею. Если хочешь — присоединяйся. Если нет — копай хоть до Китая.
— Ты что удумала? — свекровь задохнулась от возмущения. — Какой Андрей? Какой сосед? Ты замужем! Паша, скажи ей!
Павел выпрямился, растерянно моргая.
— Лен, ну неудобно... Мама же...
— Неудобно, Паша, — это спать на потолке, — отрезала я. — Одеяло падает. А мне удобно. Я хочу мяса, музыки и нормального общения.
Я пошла к калитке, но Тамара Игоревна преградила мне путь, раскинув руки, как вратарь.
— Не пущу! Позорить нас перед соседями?
— Тамара Игоревна, отойдите, — спокойно попросила я. — Иначе я через забор перелезу, и это будет ещё забавнее.
Свекровь стояла насмерть.
Я пожала плечами, развернулась и пошла к смежному забору с участком Андрея. Там, где сетка немного провисла, стояла старая бочка.
— Андрей, принимай беженцев! — крикнула я.
Андрей, смеясь, подставил садовую скамейку со своей стороны. Я, вспомнив уроки физкультуры, встала на бочку и перемахнула через сетку.
Через десять минут картина была маслом.
На участке Андрея играл Синатра. Я сидела в глубоком кресле с бокалом холодного морса и смотрела, как друг переворачивает аппетитные стейки форели.
— Ну ты даёшь, — восхищался Андрей. — Я всегда знал, что у тебя характер, но чтобы вот так, через забор... Уважаю.
— Достали, Андрюш, сил нет, — честно призналась я, откусывая кусочек сыра. — Каждый раз одно и то же. «Приезжайте, отдохнём», а в итоге — каторга. А Пашка... слова матери поперёк сказать не может.
С участка Андрея открывался прекрасный вид на соседские «плантации». Тамара Игоревна и Виктор Петрович стояли у грядки и смотрели на меня, как на предателя родины. Свекровь яростно выговаривала сыну что-то, размахивая руками. Павел стоял, опустив голову, и вяло ковырял землю носком ботинка.
— Эй, соседи! — крикнул Андрей, поднимая шампур. — Может, хватит землю мучить? Давайте к нам! У меня тут рёбрышки бараньи на подходе!
— Нам подачки не нужны! — визгливо отозвалась Тамара Игоревна. — У нас свой режим! Паша, копай! Не смотри туда, это искушение!
Но запах жареной баранины не знал границ и заборов. Он коварно полз над грядками, щекотал ноздри, вызывал слюноотделение. Виктор Петрович вдруг громко шмыгнул носом и перестал возиться с мотоблоком.
— Том, а может... ну её, эту картошку? — вдруг басом сказал он. — Спина ломит. Да и запах...
— Витя! — ахнула Тамара Игоревна. — Ты тоже? Предатель!
Я подняла свой бокал и помахала мужу.
— Паша! Тут очень вкусно! И никто не командует!
Павел посмотрел на меня. Я сидела в красивом кресле, смеялась, ела что-то аппетитное. А он стоял в грязных трениках, весь в земле, потный и голодный. И перспектива была одна — суп из крапивы и ещё пять соток целины.
Он посмотрел на мать. Тамара Игоревна была красная, взлохмаченная и злая.
— Если ты сейчас уйдёшь, — прошипела она, — можешь забыть дорогу в этот дом! Наследства лишу!
И тут Павел сделал то, чего от него не ждали.
Он рассмеялся.
— Мам, да оставь ты себе это наследство, — сказал он легко. — И картошку эту. И мотоблок. Я, честно говоря, никогда его и не любил.
Он воткнул свою лопату рядом с моей.
— Я в душ, — сказал он. — И к жене.
— Куда?! — взвизгнула мать.
— Через ворота, мам. Через ворота.
Через пять минут он, свежий и переодетый в чистую рубашку из машины, уже звонил в калитку Андрея.
Вечер опускался на дачный посёлок. На веранде у Андрея горели уютные фонарики. Мы сидели втроём за столом, доедая остатки пиршества. Павел, расслабленный и довольный, рассказывал анекдот про айтишников, Андрей подливал чай из большого термоса.
Я смотрела на мужа и удивлялась. Оказывается, он умеет шутить. Умеет быть душой компании. Просто ему нужно было выйти из-под маминого влияния.
За забором, на участке родителей, было темно и тихо. Никто больше не копал. Только одинокая лампочка горела на крыльце, освещая две брошенные лопаты, торчащие из земли как памятники побеждённому рабству.
— Слушайте, — вдруг сказал Андрей, глядя в темноту. — А дядь Витю жалко. Он же мужик нормальный, просто под каблуком всю жизнь.
— Ага, — кивнул Павел. — Он, кстати, шашлык любит. Мама ему не разрешает, говорит — холестерин.
В этот момент в кустах у разделительного забора послышался шорох.
— Пс-с-с, — раздался тихий шёпот. — Пашка... Ленка...
Мы обернулись. Из темноты, сквозь сетку-рабицу, на нас смотрели голодные глаза Виктора Петровича.
— Там это... осталось чего? — спросил он, воровато оглядываясь на свой дом. — Тамара уснула. С давлением легла. А я... я ж не ел ничего, кроме сушек.
Мы с Андреем переглянулись и рассмеялись.
— Паш, неси тарелку, — скомандовал Андрей. — Батя пришёл.
Павел схватил самую большую тарелку, навалил туда мяса, овощей, хлеба и побежал к забору. Виктор Петрович принял дары трясущимися руками, как святыню.
— Спасибо, сынок, — прошептал он, вгрызаясь в ребро. — Спасибо, Леночка. Вы это... не серчайте на мать. Она ж как лучше хочет. Просто не умеет по-другому.
Он жевал, причмокивая, и по его щеке, заросшей седой щетиной, катилась слеза.
— Вкусно, пап? — спросил Павел.
— Божественно, — отозвался отец. — Слушай, Андрюх... а у тебя мотоблок есть? Могу починить, если что. Я ж в технике понимаю.
— Договорились, дядь Вить, — улыбнулся Андрей. — Заходите завтра. Через калитку. Думаю, тёть Тома к утру остынет.
Я откинулась на спинку кресла и посмотрела на звёзды. Впервые за много лет дача не вызывала у меня желания сбежать. Оказывается, для счастья нужно было всего лишь перелезть через забор. И вовремя бросить лопату.
Утром я проснулась от странного звука.
Казалось, кто-то рычит под окнами. Я выглянула из гостевой комнаты Андрея.
На соседнем участке, прямо посреди вчерашней целины, стоял Виктор Петрович и с гордым видом управлял мощным культиватором Андрея. Земля летела в разные стороны мягкими комьями. Рядом стоял сам Андрей и показывал на рычаги.
А на крыльце, скрестив руки на груди, стояла Тамара Игоревна. Она смотрела на эту картину с выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.
Но потом, увидев, как быстро и легко вспахивается её любимая земля, как ровно ложатся борозды, она вдруг махнула рукой.
— Витя! — крикнула она. — Как закончишь — зови ребят на оладьи! Я теста поставила!
Я улыбнулась и потянулась.
Кажется, революция победила. Или, по крайней мере, удалось заключить перемирие.
Главное — не забыть, где лежит граница, за которой заканчивается «надо» и начинается «хочу». И что иногда эту границу можно просто перешагнуть.
В галошах или без.