Дарья Десса. Авторские рассказы
Секретная картина
Перебравшись в Москву, Женя осваивал город, как карту неизведанной земли. Его маршруты по спирали расходились от Кремля, но в тот день судьба свела его с центром иного рода – с Третьяковской галереей, куда он привёл свою младшую сестру Анну.
Возле «Богатырей» Васнецова он увлёкся рассказом, а обернувшись, обнаружил вместо сестры незнакомку с восторженным взглядом. Девушка представилась Айланой. Смущенный Женя извинился и бросился на поиски Анны, Айлана же, к его удивлению, предложила помочь.
Они обходили зал за залом, но сестрёнки нигде не было. Женя начал волноваться по-настоящему. Он достал телефон – звонок уходил в пустоту. Внезапно в одном из дальних залов, посвящённых искусству XX века, он заметил знакомую куртку сестры, мелькнувшую в дверном проёме, ведущем в служебную зону с табличкой «Посторонним вход воспрещён».
– Аня! – крикнул он и, не раздумывая, рванул за ней, забыв обо всем. Айлана, не отставая, поспешила следом.
За дверью, которая чудом не успела захлопнуться перед их носами, начинался лабиринт подсобных помещений: глухие коридоры с голыми стенами, стеллажи с запасниками, запах старой бумаги и пыли. Эхо приглушало их шаги.
– Женя, по-моему, это нехорошая идея, – шёпотом сказала Айлана, хватая его за рукав. – Нас могут принять за грабителей.
Но он уже видел впереди фигуру сестры, которая, обернувшись, махнула им рукой с странным, возбуждённым выражением лица.
– Тише! Идите сюда! Вы не поверите, что я нашла!
Они протиснулись в небольшую комнату, похожую на реставрационную мастерскую. На мольберте под тканевым чехлом стояла картина. Анна, чьи глаза горели азартом, уже приподнимала уголок покрывала.
– Я случайно зашла сюда, пока ты увлечённо рассказывал, а этот охранник отвлёкся... И увидела это! Это же...
Чехол соскользнул, и они замерли. Перед ними был не просто эскиз или копия. Это была картина, явно старинная, в потрескавшемся лаке, изображавшая сцену, которой не было ни в одном каталоге Третьяковки: таинственный лесной пейзаж с призрачными фигурами в полумраке. А в углу, вместо привычной подписи, была лишь странная, похожая на спираль, монограмма.
В этот момент в дверном проёме возникла массивная фигура охранника, но не в привычной форме, а в тёмной одежде. Его лицо не выражало удивления, лишь холодную насторожённость.
– Что вы здесь делаете? Это закрытая зона, посетителям сюда нельзя! – его голос прозвучал тихо, но в нем была стальная хватка. Взгляд мужчины скользнул по картине, и в глазах мелькнуло что-то острое, похожее на страх. – Вам нужно немедленно уйти.
– Мы ищем выход, потерялись, – быстро, почти машинально, сказал Женя, инстинктивно заслонив собой сестру и Айлану. Архитекторский ум уже анализировал пространство: одна дверь позади охранника, глухие стены, небольшое окно с решёткой...
– Слишком далеко зашли, чтобы просто «потеряться», – охранник сделал шаг внутрь, и его рука потянулась к рации на поясе. – Никому ни слова об этой картине. Понятно? Она... не существует.
Это была уже не просьба, а угроза. Женя почувствовал, как по спине пробежал холодок. В его мирной жизни архитектурных проектов и созерцательных прогулок не было места таким ситуациям. Но сейчас он отвечал за двух девушек.
– Конечно, конечно, мы ничего не видели, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и незаметно толкнул Анну к дальнему углу комнаты, где стоял высокий стеллаж с банками. – Просто выведите нас, и мы забудем, как сюда попали.
Пока охранник, немного раздумывая, кивнул и повернулся, чтобы указать им путь, Женя встретился взглядом с Айланой. К его изумлению, в её глазах не было паники. Только решимость. Она едва заметно кивнула на тяжёлый металлический планшет для бумаг, лежавший на столе.
В следующее мгновение все произошло за секунды. Анна, поняв манёвр, нарочно громко кашлянула, отвлекая внимание. Охранник обернулся на неё. В этот момент Айлана схватила планшет, а Женя рванул на себя чехол от другой картины, стоявшей рядом, создавая шум и движение. Охранник инстинктивно шагнул в сторону, и Айлана ловко поставила планшет поперёк узкого прохода между столами. Мужчина споткнулся, тяжело рухнув на колено с ругательством, роняя рацию.
– Бежим! – крикнул Женя.
Они выскочили из комнаты и помчались по коридору назад, на звуки доносящейся из залов экскурсионной речи. Сердце колотилось, как молот. Они ворвались в зал с ясными полотнами Шишкина, словно вынырнули из подводного мира в реальный, и замешались в толпе экскурсантов.
Через пять минут, выйдя на шумный Лаврушинский переулок, они молча смотрели друг на друга, стараясь отдышаться. У Анны тряслись руки. Айлана поправляла растрепавшиеся волосы.
– Что это было? – выдохнула наконец сестра. – Эта картина... и тот человек...
– Я не знаю, – честно сказал Женя, глядя на величественное здание галереи, которое теперь казалось ему не просто музеем, а хранилищем неразгаданных тайн. – Но он сказал, что её не существует.
Айлана тихо взяла его за руку. Пальцы у девушки были холодными.
– Значит, она существует. И кто-то очень не хочет, чтобы об этом узнали.
Он посмотрел в её большие глаза, где теперь плескались волны не восторга, а тревожного, жгучего интереса и отваги. Его мирная московская жизнь архитектора-созерцателя закончилась в тот момент, когда соскользнул чехол с неизвестного полотна. И теперь, видя интерес девушки, понимал – назад дороги нет. Нужно обязательно узнать, в чём секрет старинной картины.
Женское любопытство
У Ромы секретов от жены не было. По крайней мере, так декларировалось и так хотелось верить Марине. Все пароли сайтов, на которых он когда-либо зарегистрировался, надёжно хранились в памяти браузера. Поскольку вводились они автоматически, одним щелчком, Марина в любой момент могла зайти в его почтовый ящик, проверить переписку с друзьями в социальных сетях или даже в рабочем мессенджере – доступ был открыт, как широкие ворота в гостеприимный дом, временно оставленный хозяином. Но эта прозрачность возникла в их отношениях не сразу и стала результатом долгого и порой изматывающего выстраивания отношений.
Первые пару лет совместной жизни Рома секретничал. У него все было зашифровано: смартфон и планшет охранялись графическим ключом, браузер не сохранял историю, а на жёстком диске компьютера прятались несколько папок, защищённых паролём. Для Марины, чья первая серьёзная любовь закончилась болезненным предательством, эти цифровые баррикады были красными тряпками. Каждый замкнутый экран, каждое уклончивое «да ничего интересного» в ответ на вопрос «Что ты там смотришь?» или «С кем общаешься?» – всё это отзывалось в ней старым, незаживающим страхом. Где-то в глубине души жил укоренившийся сценарий: если есть тайна, значит, есть и другая женщина. Или, по крайней мере, будет.
Постепенно, где мягкими уговорами сквозь зубы, где открытым давлением в стиле «или ты мне доверяешь, или мы вообще не семья», Марина добилась-таки своего. Стены пали. Рома сдал все коды, отключил блокировки. Но, будучи человеком системным и немного ироничным, он завёл себе новое, почти гротескное правило: создавать папки, имена которых кричали об опасности: «Не влезай – убьёт!», «Особо важно – не трогать!», «Хочешь проблем – открой». Он мог бы, конечно, просто поставить на них пароль, но тогда Марина, с её бдительностью парящего в высоте орла, опять начала бы нервничать, подозревая походы «налево». Один раз этого хватило.
Тот инцидент в первую годовщину брака она вспоминала с чувством стыда, но и с подспудным оправданием. Обнаружив на ноутбуке мужа запароленную папку «Проект X», девушка не спала всю ночь, рисуя в воображении фото и видеозаписи незнакомок, с которыми у её благоверного может случиться нечто, называемое красивым французским словом «адюльтер».
Утро было бурным. Рома, измученный и раздражённый, после получаса бесплодных попыток успокоить истерику жены, просто ввёл пароль и показал содержимое. Там были чертежи, спецификации и фотографии строительных объектов с его фирмы. Скучные, детальные, абсолютно для постороннего человека неинтересные.
«Требование службы безопасности, – хмуро пояснил он. – Глупое, бюрократическое, но выполнять надо. Успокоилась?» Марина тогда извинилась, расплакалась, они помирились. Но червячок сомнения не умер. Он лишь затаился, научившись быть невидимым: раз секретов нет, значит, и бояться нечего. Но доверие, однажды давшее трещину, уже потеряло прежнюю монолитность – это была аккуратная реставрация, под которой все равно виднелся шов.
Теперь, спустя пять лет брака, жизнь казалась отлаженным механизмом. Никаких секретов. Точка. Потому, когда Марина, разбирая бумаги для оформления страховки, позвонила Роме на работу и спросила, где сканы их документов на квартиру, тот, не задумываясь, буркнул в трубку, отвлекаясь на коллегу: «На диске D, в папке «Не трогать» – большими буквами, Марин, не перепутай». И положил трубку.
Девушка села за компьютер. Войдя в систему, она открыла диск D и не нашла, что искала. Пролистала список папок сверху вниз ещё раз. «Фото 2020-2025», «Работа», «Игры», «Разное». Знакомые, безобидные названия. Папки с кричащими названиями, которые она годами тренировалась не замечать, игнорировать, пропускать взглядом как визуальный шум, – исчезли. Вернее, не исчезли. Она в упор их не видела. Её взгляд, наученный годами отфильтровывать эти «опасные зоны», скользил по ним, как по пустому месту. Мозг получал сигнал, но сознание отказывалось его регистрировать. «Опасности нет», – констатировал внутренний голос.
Прошёл час. Марина, уже начавшая злиться – и на себя, и на Рому, – в который раз кликала по папкам наугад, когда её палец случайно завис над директорией с невзрачным названием «Квитанции ЖКХ». И вдруг, краем глаза, она уловила соседний значок. Не читая названия, щёлкнула по нему. Открылась папка «Не трогать». Она всегда была здесь. Прямо перед ней.
В ту же секунду на экране телефона вспыхнуло имя мужа. Марина вздрогнула, будто пойманная на месте преступления. Она посмотрела на открытую папку, где аккуратными рядами лежали PDF-файлы с документами, затем на телефон. Глубокий, давно забытый холодок пробежал по спине.
Это было абсурдно. Супруг сказал правду, папка была на виду. Она сама годами выдрессировала себя её не видеть. Но почему сейчас он так спокойно направил жену именно туда? В самое сердце его когда-то «запретной» территории? Была ли это окончательная капитуляция, знак того, что стен больше нет? Или, наоборот, самый изощренный способ что-то спрятать – положить на самое видное место, зная, что она туда уже никогда не посмотрит?
Марина так и не нажала кнопку ответа. Звонок оборвался. Марина сидела неподвижно, глядя на экран, где рядышком мирно соседствовали «Квитанции ЖКХ» и «Не трогать». И понимала, что самая большая тайна в их браке, возможно, только что перестала быть секретом только мужа, а стала их общим.
Рыбак
Повод к вызову звучал просто, почти обыденно для декабря: «Мужчина без сознания, на льду». Но за этими словами – всегда история. Всегда чья-то беда, потому что мужчины и лёд – это всегда либо рыбалка там, куда Макар телят не гонял, либо алкоголь, а чаще всего и то, и другое.
Машину «Скорой» пришлось оставить у поворота на грунтовку, ведущую к Финскому заливу. Подъехать ближе – никак. Дорогу замело так, что ни пройти, ни проехать. Я, фельдшер Андрей и водитель Сергей – выгрузили носилки, упаковки с расходниками, взяли одеяло и пошли, местами проваливаясь в снег почти по колено, против колючего ветра, который, казалось, вымораживал душу. Каждый шаг давался с трудом. Белое поле до горизонта, ни деревца, ни строения. Только ветер да пронзительная, звенящая тишина.
Они ждали нас у самой кромки льда – три фигуры в темных куртках, топочутся на фоне бескрайней белизны. Рядом с ними – тёмное пятно. Тело.
– Спасибо, что приехали… – забормотал один, самый молодой, его лицо было сизым от холода и страха. – Мы уже не знали, что делать…
Пострадавший лежал на боку рядом с прорубью. Рыбацкий ящик перевернут, снасти разбросаны. На льду – лужица замёрзшей воды и… рвота. Плохой знак. Мужчина, лет шестидесяти. Лицо восковое, с синеватым оттенком вокруг губ и глаз. Глаза закрыты.
– Иван Петрович, держись! Врачи приехали! – крикнул ему другой, седой, тряся его за плечо. Но тот не реагировал.
Я опустилась на колени на лёд. Проверила пульс на сонной артерии. Еле-еле, нитевидный, редкий. Дыхание поверхностное, хриплое. Зрачки на свет реагировали вяло.
– Иван Петрович! – громко, чётко позвала я. – Откройте глаза!
Он застонал. Веки дрогнули, приоткрылись на секунду, взгляд был мутным, неосознанным. Потом снова закрыл. Спутанное сознание, ступор. Кожу на руке я щупала почти без надежды – она была холодной, «восковой», как у статуи. Пальцы – синеватые, одеревеневшие.
– Что случилось? – спросил Андрей, уже раскладывая аппаратуру.
– Да вроде… вроде ничего, – затараторил молодой. – Сидели, рыбачили. Он выпил немного, для согреву… Потом встал, пошатнулся, говорит: «Ой, голова…» Присел на ящик, потом так… лёг. Мы думали, отдохнуть. А он не встаёт…
«Классика», – пронеслось у меня в голове с горькой усмешкой. Алкоголь «для согреву». Губительная традиция. Он создаёт обманчивое ощущение тепла, расширяя периферические сосуды. Организм в панике: кровь приливает к коже, отдавая драгоценное тепло в ледяной воздух, а ядро тела – мозг, сердце, лёгкие – стремительно остывает. Человек не чувствует, как умирает. Ему просто становится «хорошо», а потом – темно.
Андрей уже наложил манжету. Цифры на экране тонометра замерли: 80 на 50. Коллапс. Пульс – 42. Температура в ухе – 33,1. Гипотермия, тяжёлая. Пахло от него перегаром – сладковато-кислым, приторным запахом беды. Картина сложилась мгновенно: длительное пребывание на морозе плюс алкогольная вазодилатация – критическая потеря тепла – угнетение центра терморегуляции и сосудодвигательного центра – коллапс, брадикардия, нарушение сознания. Ещё немного, и наступила бы кома, а за ней…
– Укутываем! Быстро! – скомандовала я. Никаких растираний снегом, никаких резких движений. Это не согреет, а травмирует заледеневшие капилляры, загонит холодную кровь с периферии к сердцу и может спровоцировать фатальную аритмию.
Мы работали слаженно, молча. Сперва – термоизоляционное покрывало с серебристым слоем внутрь, чтобы отражать собственное тепло тела. Поверх – толстое шерстяное одеяло. На голову – шапка, на руки – варежки. Аккуратно, бережно, как упаковывают хрусталь, перекатили его на жёсткие носилки. Каждое движение было осторожным, чтобы не трясти, не тревожить.
– Иван Петрович, слышите? – говорила я ему, пока мы закрепляли ремни. – Сейчас согреетесь. Станет легче.
Его веки снова дрогнули. Он с трудом сфокусировал взгляд на моем лице. В нём мелькнуло не понимание даже, а какое-то детское, беспомощное недоумение.
– Где… я? – хрипло прошептал он.
– На льду. Вы замёрзли. Мы врачи, отвезём вас в больницу.
Он помолчал, переваривая информацию. Потом лицо его исказила гримаса стыда и досады.
– Да я же… опытный, – выдавил он, и голос его прерывался. – Каждую зиму… Как же так…
«Опытный, – эхом отозвалось во мне. – В том, чтобы сидеть на ящике часами, в знании лучших мест для клёва. Но не в понимании собственного тела, этой хрупкой, сложной биологической машины, которую нельзя обмануть ни стажем, ни градусом. Физиологию не обманешь. Ей все равно, сколько тебе лет и сколько зим ты пробыл на этом льду».
Несли его обратно к машине тяжело. Поручили это друзьям пострадавшего. Они шли молча, опустив головы. Их праздник был безнадёжно испорчен.
В «Скорой» подключили пациента к мониторам. Ввели катетер, начали капельницу с тёплым физиологическим раствором. Сердце на экране монитора ещё билось редко, но уже чуть увереннее. Дыхание углубилось. Иван Петрович лежал с закрытыми глазами, но я знала, что не спит. Чувствовала его тихий, сосредоточенный внутренний труд – возвращение в жизнь, борьба с холодом, успевшим забраться глубоко внутрь.
– Эллина Родионовна, – позвал Андрей, глядя на показатель сатурации. – Медленно стабилизируется. Я кивнула, глядя в окно «некотложки».
Я кивнула, глядя в окно «некотложки» на мелькающие сугробы. Зимняя рыбалка. Для кого-то – поэзия, уединение, единение с природой. Тишина, скрип снега, сверкающий лёд. Красивая, да. Но безжалостная. Не прощает ошибок, самоуверенности и «сто грамм для согреву».
Каждая такая поездка – русская рулетка. И сегодня этому человеку повезло. Его друзья не растерялись окончательно, вызвали нас, дотащили друга. Мы успели. Завтра он, наверное, будет ругать себя в больничной палате. А через год… Кто знает. Может, снова выйдет на лёд. Опытный же.