— Да ты в своем уме? Твои распечатки с форумов — не закон! — голос Марины ударил по кухне, как щелчок по стеклу. Она швырнула на стол стопку листов, и они, рассыпавшись, задели чашку. Фарфор жалобно звякнул. — Это сейчас что за спектакль?
Алексей, только что переступивший порог, застыл в нелепой позе, пытаясь стащить с ноги промокший ботинок. Шнурок затянулся намертво. Он дернул — и обувь, сорвавшись, укатилась куда-то под сервант, с глухим стуком ударившись о его ножку.
— Брось, Марина, — выдохнул он, опираясь на косяк. Усталость висела на нем тяжелым пальто. — Мама просто дала почитать. Она же беспокоится.
— А ты, как мальчик на побегушках, сразу тащишь мне? — ее интонация стала тонкой и холодной, как лед на луже в тени. — Может, пусть она тогда и твои премии распределяет? Или как нам с тобой спать — тоже укажет?
Он оторвался от косяка, прошел к окну, уставился в стекло. За ним ноябрь размазывал по двору грязную вату сумерек. Фонарь у подъезда уже горел, и в его желтом круге дворник в прозрачном дождевике лениво, будто скребя по струнам, гнал воду с асфальта.
— Не заводись, ладно? Я вымотался.
— Я не завожусь. Я констатирую. — Она захлопнула крышку ноутбука, где в клеточках таблиц копошились цифры ежемесячного отчета. — Если твоей маме кажется, что я что-то должна, пусть скажет мне это прямо. В глаза. А не через тебя, как через курьера.
Алексей потупился, стал разминать пальцами мокрый шов на рукаве куртки.
— Она… собирается.
— Что? — Марина не сразу осознала смысл сказанного.
— Говорит, вечерком заскочит. Навестит, — выдавил он, виновато пожимая плечами, будто сообщал, что пролил чай на важные документы.
Марина медленно обвела взглядом кухню: свои кружки на полке, свой холодильник с магнитами из командировок, свою плиту. Свой дом.
— Замечательно, — прошептала она, и в уголках губ заплелась ледяная, недобрая улыбка. — То есть сейчас будет домашний суд? В моей же крепости?
— Не драматизируй, — повторил он заученно. — Ей одиноко. Тяжело.
— Ей? Тяжело? — короткий, нервный смешок вырвался у Марины. — У нее пенсия, как у космонавта, трешка в центре, дача с виноградом, который она никому не дает, и персидская кошка, которую она вяжет, как носок! А мне тяжело, потому что я треть жизни отдала ипотеке за эти стены и слушаю ваш семейный хор о «мужском достоинстве» и «справедливости»!
В этот момент в дверь позвонили. Длинно, настойчиво, как будто кто-то вдавливал кнопку пальцем, уже зная, что его ждут.
Алексей метнулся в прихожую, не дав Марине и рта открыть.
— Мам! Заходи, проходи! — голос его внезапно стал звонким, почти детским, каким он бывал только в ее присутствии.
Татьяна Петровна возникла в проеме, как материализовавшаяся гроза. Пальто нараспашку, несмотря на сырость, в руках объемная сумка-тележка, от которой тянуло аптечной ромашкой и чем-то еще, горьким, вроде пустырника.
— Ну, здравствуйте, хозяева, — произнесла она с такой интонацией, будто переступала порог не квартиры, а кабинета следователя.
Марина так и не поднялась со стула.
— Вечер добрый, Татьяна Петровна. Погода вас не испугала? Ноябрь, он такой… атмосферный.
— Погода, милочка, ерунда. Страшнее, что в вашей семье творится, — парировала свекровь, ловко стаскивая сапоги без помощи рожка и проходя на кухню мимо Марины, словно та была частью интерьера. — Уже люди замечают.
— Люди? — Марина приподняла бровь. — Какие именно?
— Хоть бы Валентина с третьего, — с достоинством изрекла Татьяна Петровна, устраиваясь на стуле, который Алексей тут же подал. — Говорит: «А чего твой Алексей, как приживал, у жены квартируется? Мужиком-то когда будет?»
Марина тихо фыркнула.
— Передайте Валентине, что мужики бывают разные. Кто-то мебель двигает, а кто-то — языком. Пусть лучше о своей двигаемой мебели подумает.
— Марин, ну что за ехидство? — Алексей поморщился, как от зубной боли.
— А как еще, Алексей? — она резко развернулась к нему. — Каждый визит — одно и то же: «сын на положении», «смех на весь подъезд». До каких пор?
Татьяна Петровна встала, приняв классическую позу — руки в боки, голова чуть откинута.
— А до тех пор, пока не наведете порядок! Мужчина в доме — глава. А не постоялец.
— Пусть будет главой, — спокойно ответила Марина. — Только я что-то не вижу главных решений. Вижу, что соль купил и тариф на интернет поменял. Это, конечно, масштабно.
— Масштабно! — передразнила ее свекровь. — А ты ему развернуться дала? Одни упреки да придирки!
— Я дала ему адрес прописки, — холодно сказала Марина. — И не в переносном смысле. Квартира моя. Куплена до брака. Заложена мной, выплачена мной. Это факт, а не мнение.
Татьяна Петровна прищурила глаза, в которых вспыхнули знакомые Марине огоньки — смесь обиды и непоколебимой уверенности в своей правоте.
— И что, мой сын теперь кто? Квартирант с правом ночлега?
— Согласно вашей логике — да, — кивнула Марина. — Социально незащищенный элемент.
— Вот! Вот видишь! — свекровь всплеснула руками, браслетики звякнули. — Вслух говорит! А когда женились, он думал, семью создает, а не в аренду вселяется!
Марина откинулась на спинку стула, скрестила руки.
— Знаешь, если бы был договор аренды, было бы проще. Там сроки, обязанности, депозит. Все честно.
— Хватит! — Ладонь Татьяны Петровны шлепнула по столу, зазвенела посуда в шкафу. — Я дальше так не могу! У моего сына ничего своего нет! Ни кола, ни двора! А у тебя — полная чаша! И ты еще смеешь смотреть на него свысока!
— А вы что предлагаете? — Марина наклонилась вперед, упираясь локтями в стол. — Поделить чашу?
— Именно! — свекровь выпрямилась, подбородок вздернулся. — По-честному. Половина — ему.
— По какому праву? — прошептала Марина, но в шепоте этом зазвенела сталь.
— По праву матери, которая не спит ночами! — выпалила Татьяна Петровна, не моргнув.
— А по праву матери, — тихо сказала Марина, — не должно ли быть стыдно требовать чужое для своего взрослого сына? Стыдно и унизительно.
Алексей, будто получив удар током, рванулся между ними.
— Прекратите! Мама, Марина… Ну нельзя же так! Давайте хотя бы чаю выпьем, поговорим спокойно?
— Спокойно? — взвизгнула мать. — Я твоя мать! А ты стоишь и смотришь, как меня оскорбляют!
— Его никто не оскорбляет, — отрезала Марина. — Меня — оскорбляют. Приходя в мой дом и указывая, как мне распоряжаться тем, что я заработала.
Татьяна Петровна шагнула ближе, запах ее духов — густой, цветочный — ударил Марине в лицо.
— Ты всё разрушила. Я чувствую. Ты разваливаешь семью изнутри.
Марина медленно поднялась, встретившись с ней взглядом на равных.
— Семья разваливается, когда кто-то со стороны начинает мерить ее квадратными метрами и делить, как колоду карт.
Свекровь побледнела, кожа на скулах натянулась.
— Значит, я теперь сторона? Чужая?
— А кто же, если вы приходите без приглашения и с претензией, как судебный пристав?
Алексей опустил голову, уставился в узор на линолеуме.
— Мам, прекрати. Пожалуйста.
— Нет! — почти закричала она, и голос сорвался. — Ты меня предаешь ради этой… карьеристки!
Марина резко вскинула руку, ладонью вперед.
— Стоп. Еще одно хамское слово — и вы отсюда вылетите, даже если там метель. Я вызову полицию за оскорбление. И мы посмотрим, что «люди» скажут.
Наступила тишина. Глубокая, давящая, нарушаемая только монотонным тиканьем кухонных часов и отдаленным гулом лифта. Татьяна Петровна стояла, сжимая ручку своей сумки, будто это был щит или оружие.
— Хорошо, — выдохнула она тихо, но в тишине это прозвучало громко. — Вы оба еще вспомните этот разговор. Горько вспомните.
Дверь закрылась не хлопнув, а с тихим, но окончательным щелчком замка.
Марина осталась стоять посреди кухни. В ушах звенело, в висках стучало. Комната будто выгорела.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала она, не глядя на Алексея, который замер у стола. — Она не любит тебя. Она тобой владеет. А что нельзя взять в собственность, то надо уничтожить.
— Марина… — он сделал шаг к ней.
— Нет. Стой там. Сначала определись, кто ты. Мой муж или ее вечный мальчик, который боится, что мама отнимет свою любовь, если он посмеет быть счастливым с другой женщиной.
Он замер, будто вкопанный. Глаза его метались.
— Я… я с тобой, — прошептал он наконец.
Марина усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем злости.
— Тогда держись, Алексей. Это было только вступление. Первый акт.
Прошла неделя. Неделя странного, зыбкого перемирия. Дом будто притаился, затаил дыхание. Без визитов Татьяны Петровны в воздухе повисла не тишина, а напряженное ожидание, как перед грозой, когда уже не сверкает, но душно и тяжело. Марина возвращалась с работы, щелкала замком и на секунду замирала, прислушиваясь — не пахнет ли чужими духами, не слышно ли чужих шагов. Потом шла на кухню, включала чайник, садилась за ноутбук. Цифры плясали перед глазами, а мысли были где-то там, в прошлой ссоре, пережевывая каждое слово.
Алексей стал тенью. Уходил рано, возвращался поздно, отводил глаза. Вечерами утыкался в телевизор, в мобильную игру, во что угодно, лишь бы не разговаривать. Между ними выросла стена из невысказанного, и оба боялись сделать первый шаг, чтобы не обрушить ее целиком.
— У нас как в плохой квартире, — сказала как-то Марина, глядя, как он молча размешивает сахар в кружке. — Вроде свои, а будто на съемной площади. Ждем, когда хозяин придет выгонять.
Он только вздохнул, ничего не ответив.
Затишье кончилось в субботу утром. Резко, бесцеремонно.
В дверь позвонили. Три отрывистых, требовательных гудка — визитная карточка Татьяны Петровны.
Марина, поправлявшая полотенце на вешалке в прихожей, застыла.
— Не открывай, — тихо, но четко сказала она.
Алексей уже тянул руку к замку.
— Марин, нельзя же совсем… Нелепо как-то. Мы же не дети, чтобы прятаться.
Дверь открылась — и свекровь вошла, словно врывалась. Пальто на этот раз было новое, с меховым воротником, в руках — не сумка-тележка, а солидная кожаная папка. Лицо — не грозовое, а каменное, решительное.
— Доброе утро, — отчеканила она, не снимая верхней одежды. — Я ненадолго. По делу.
Марина не двинулась с места.
— В прошлый раз после вашего «ненадолго» у меня три дня мигрень была. Как будто отбойным молотком по мозгам прошлись.
Татьяна Петровна проигнорировала реплику, прошла в гостиную и аккуратно разложила на журнальном столике бумаги из папки. Движения были медленными, ритуальными.
— Я консультировалась. Со знающими людьми.
Алексей нахмурился, подошел ближе:
— С какими людьми?
— Неважно. Важно, что я теперь в курсе, — голос ее звучал победоносно. — Если люди живут вместе в браке, то всё, что у них есть — общее. Это называется «совместно нажитое имущество». Даже если что-то оформлено на одного.
Марина медленно подошла к столу, скрестила руки на груди.
— Я купила квартиру за два года до того, как мы с твоим сыном даже познакомились. Хочешь, покажу расписку от продавца? Или, может, вызовем того нотариуса? Он живой, здоровый, практикует.
— Дорогая, не перебивай, — с напускным спокойствием произнесла свекровь. — Юридические тонкости — это одно. А жизнь — другое. Вы живете здесь семь лет. Он вложил сюда силы, время. Это его дом тоже.
— По твоей логике, и почтальон Печкин может претендовать на долю в почтовом отделении, — сухо заметила Марина. — Он же туда каждый день ходит, силы вкладывает.
Алексей, чувствуя, что накал снова ползет вверх, попытался вставить свое:
— Мам, прекрати, ладно? Мы сами как-нибудь…
— Молчи! — оборвала его мать резко, как ножом. — Ты вечно молчишь! Пока она тебя по сусекам разгребает! Ты мужик или нет?!
Марина покачала головой, с горьким недоумением.
— Знаешь, если бы я его «разгребала», как ты говоришь, у него бы хоть свои носки в шкафу лежали. А они до сих пор в том же чемодане с наших сборов в Сочи три года назад.
— Хватит ерничать! — Татьяна Петровна ударила ладонью по бумагам. — Ты должна понять простую вещь: мужчине нужен тыл. Надежный. Если ты ему тыл не даешь — он найдет тот, где дадут!
— Куда? К тебе, что ли? — Марина прищурилась. — В твою хрущевку с коллекцией фарфоровых слоников и ковром над диваном, который уже моль проела?
— Хоть ко мне! — выкрикнула свекровь, и голос ее на мгновение сорвался в истерическую ноту. — Там его хоть уважать будут! Как человека!
Алексей вскочил с кресла.
— Мама, хватит, я сказал! Это мой дом и моя жена!
Но Татьяна Петровна уже неслась на гребне волны, не слыша ничего.
— Ты же сам говорил, Лёшенька, — обратилась она к сыну, демонстративно отворачиваясь от Марины, — что она даже интерьер без тебя выбирала! Все сама! Мебель! Обои! Ты тут как гость, а не как хозяин! Она тебя использует! Удобный ты для нее придаток!
Марина глубоко вдохнула. В груди что-то острое и холодное встало комом.
— Татьяна Петровна, — начала она тихо, но так, что стало слышно каждое слово. — Пока это были просто слова — я терпела. Вы пришли с бумагами. Бумаги — это уже не разговор. Это — объявление войны.
Свекровь прищурилась, в ее взгляде мелькнуло что-то торжествующее.
— Ну, если хочешь так называть… Да. Война за справедливость. За права моего сына.
— За его права или за твое спокойствие? — уточнила Марина. — Чтобы он на твоей короткой привязи был? Чтобы ты в любой момент могла дернуть и сказать: «Это мой мальчик, а ты — чужая»?
Алексей опустился на диван, закрыл лицо ладонями. Плечи его ссутулились.
— Боже… Опять… До чего же вы меня обе…
Марина взяла с края стола верхний лист. Распечатка с какого-то форума «Юридическая помощь без посредников», подчеркнутые маркером абзацы, на полях каракули от руки свекрови: «ст. 256 ГК», «долевая собственность», «факт совместного проживания».
— То есть твои «знающие люди» — это интернет-форум для обиженных жен? — спросила она, и в голосе ее прозвучала не злость, а какая-то ледяная усталость.
Татьяна Петровна вспыхнула багровым румянцем.
— Там умные женщины сидят! Не то что ты, карьеристка!
— Возможно, — кивнула Марина. — Но они не платили по тридцать тысяч в месяц семь лет, чтобы здесь не пахло чужим супом и не звучали чужие претензии.
— Это пока, — вставил Алексей, пытаясь найти хоть какие-то слова примирения. — Мама, ну ты же сама знаешь, Марина все честно. Мы же не голодаем. У меня работа есть.
— А у тебя, — повернулась к нему мать, и в глазах ее заплясали злые огоньки, — с какой это стати горло защищаешь чужого человека? Она тебе что, роднее крови?
Марина отшатнулась, будто от удара.
— Кого ты назвала чужим?
— Тебя! — выдохнула Татьяна Петровна с ненавистью. — Ты разрушила мою семью! Забрала моего сына! Втерлась в доверие!
— Я? Втерлась? — Марина засмеялась коротко и безнадежно. — Мы познакомились в очереди за кофе, Татьяна Петровна! В «Шоколаднице»! Он сам у меня номер телефона выпросил! Я его не из-под твоего крыла выманивала!
Свекровь стала стремительно сгребать бумаги обратно в папку, движения стали резкими, угловатыми.
— Ладно. Хорошо. Не хотите по-хорошему… Будем по-плохому. Обратимся.
— Обращайтесь, — тихо, но отчетливо сказала Марина. — Только имейте в виду: в суде придется доказывать свои слова. А не просто орать их на кухне. Там есть статья за клевету. И за моральный ущерб. Я всё сохраню. Все записи разговоров, все эти… листовки.
Татьяна Петровна замерла на секунду, папка в ее руках дрогнула. Потом она резко рванулась к выходу.
— Посмотрим, кто будет смеяться последним! — бросила она уже из прихожей, натягивая пальто.
Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены в гостиной упала и разбилась фарфоровая тарелка-сувенир из Чехии. Мелкие осколки разлетелись по полу.
Алексей долго сидел, не двигаясь. Потом медленно поднялся, подошел к месту катастрофы, стал на колени и начал молча собирать черепки в ладонь.
— Ты могла… помягче, — пробормотал он, не глядя на Марину.
Она обернулась к нему. В глазах у нее не было больше ни злости, ни усталости. Была пустота.
— Помягче? После того как твоя мать назвала меня чужой в моем доме? После того как она пришла с бумажками, чтобы отжать у меня жилье? Что, по-твоему, я должна была сделать? Чайку ей заварить и согласиться на «справедливый» раздел?
— Она просто… не понимает, — бессмысленно произнес он.
— Она все прекрасно понимает, Алексей! — голос Марины сорвался, впервые за этот день в нем прозвучала неподдельная боль. — Она понимает, что ты — ее последняя точка опоры в этом мире. И она готова снести все, включая нашу семью, лишь бы эта точка не сместилась. Она не любит тебя. Она боится тебя потерять. И в этой боязни она уже уничтожает все, что может быть между нами!
Он не ответил. Сидел на полу среди осколков, и плечи его слегка вздрагивали.
Ночью Марина не спала. Лежала, глядя в потолок, где колебался от уличного фонаря отсвет. В голове стучало: «чужая», «втерлась», «разрушила». Она думала о своей матери, давно умершей, тихой библиотекарше, которая только и говорила: «Главное — свой угол, Марин. Свой, чтобы никто не мог сказать тебе: уходи». Она свой угол выстрадала. А теперь в нем объявили войну.
Утром стало еще хуже. Позвонила та самая соседка Валентина, источник всех «шепотов».
— Мариш, привет. Это я, Валентина. Слушай, я тут вчера… Твоя свекровь, Татьяна Петровна, у лифта стояла, разговаривала. Такие вещи говорит… Что ты, значит, Алексея на улицу собираешься выставить. Что бумаги готовишь. Это правда?
Марину будто облили ледяной водой.
— Что? Какие бумаги? Куда выставить?
— Ну, я так и поняла, что ерунда! — засуетилась в трубке соседка. — Но она так уверенно… Говорит: «Невестка злая, жадная, мужа из дома гонит». Я, конечно, не поверила, но люди-то слушают…
— Люди пусть свои уши слушают, а не чужие сплетни, — ровным, но опасным голосом сказала Марина. — Спасибо, что предупредили.
Она положила трубку. Руки дрожали.
Алексей сидел на кухне, жевал бутерброд, уткнувшись в экран телефона.
— Она пошла в наступление, — сказала Марина. — Информационное. Теперь я в подъезде — монстр, а ты — бедная овечка.
— Марина, ну не надо так… Люди сами разберутся.
— Люди?! — она резко обернулась к нему. — Люди верят тому, кто громче кричит! Твоя мама кричит на весь подъезд, что я стерва! Это моя жизнь здесь, Алексей! Мое имя! Мой покой, в конце концов! Она лезет в мою жизнь с грязными сапогами и растаптывает все, до чего может дотянуться!
Он вздохнул, поставил телефон.
— Я поговорю с ней.
— Не надо, — тихо, но твердо сказала Марина. Она подошла к окну. За стеклом моросил тот же ноябрьский дождь, двор был пуст. — Теперь это мой разговор. Ты свой выбор уже сделал. Молчанием.
Он посмотрел на нее — и вдруг понял, что видит не ту Марину, которая злится и кричит. Он увидел другую — холодную, сосредоточенную, отрезавшую все пути к отступлению. И ему стало страшно. Не за мать. За себя.
— Что ты собираешься делать? — спросил он.
— Защищаться, — просто ответила она. — Или ты думал, я буду сидеть и ждать, пока она сожжет мой дом на костре из сплетен?
Она выдохнула, уперлась лбом в холодное стекло. Внутри все горело и леденело одновременно. Но хаос в душе сменился странной, пугающей ясностью. Дальше молчать было нельзя. Дальше — только бой. Последний.
***
Воскресенье пришло серое, безликое, будто сама природа не хотела быть свидетелем того, что должно было случиться. Дождь шел не переставая, монотонный, как плач. В квартире было тихо, но тишина эта была густой, липкой, ее можно было резать ножом.
Марина сидела на кухне, пила холодный кофе. Алексей нервно перебирал что-то в ящике с инструментами, делая вид, что ищет отвертку. Оба ждали. Оба знали, что это не конец.
И звонок раздался ровно в одиннадцать. Длинный, непрерывный, как сирена.
Алексей метнулся к двери, но Марина была быстрее. Она встала, выпрямилась и сама открыла.
На пороге стояла Татьяна Петровна. Без пальто нараспашку, на этот раз аккуратно застегнутая, прическа тщательно уложена, в руках — не папка, а контейнер, из которого пахло корицей.
— Я пришла… поговорить, — сказала она, и в голосе ее прозвучала неуверенность, которую она тут же попыталась скрыть напускной мягкостью. — Надоела эта вражда. Давайте как взрослые люди.
Марина молча отступила, впуская ее.
— Без юридических консультаций на этот раз?
— Ой, забудь ты про эти бумажки! — махнула рукой свекровь, проходя на кухню и ставя контейнер на стол. — Домашние булочки. С яблоками. Помнишь, Лёша, ты в детстве любил?
— Спасибо, — сухо сказала Марина. — Чай?
— Да, пожалуйста. Покрепче. — Татьяна Петровна села, обвела кухню взглядом, будто оценивая обстановку. — Ну что, дети, живете?
— Дышим, — ответила Марина, ставя перед ней чашку. — Пока не задохнулись.
Свекровь фыркнула, но сдержалась.
— Ну, Марин, давай без колкостей. Я же с миром.
— С миром и булочками, — кивнула Марина, садясь напротив. — Говорите. Я слушаю.
Татьяна Петровна отпила чаю, поморщилась — крепкий был, без сахара.
— Вот видишь ли… Все можно решить по-хорошему. Без судов, без скандалов. Просто… оформить бумажечку. Что квартира — общая. Ну, или что ты выделишь Алексею долю. Чисто символически. Для спокойствия. Чтобы он хозяином себя чувствовал.
Марина не отвечала. Смотрела на нее прямо, не мигая.
— Для чьего спокойствия, Татьяна Петровна? Для вашего? Чтобы вы знали, что ваш сын «при деле»? Что он не просто так тут живет?
Алексей, стоявший у плиты, тихо сказал:
— Мам, ну сколько можно. Я себя хозяином и так чувствую. Или не чувствую. Это уже мои проблемы.
— Какие проблемы?! — вспыхнула она, но сразу взяла себя в руки. — У тебя должны быть права, Лёшенька! Гарантии!
— Гарантии от чего? — спокойно спросила Марина. — От меня? От того, что я однажды возьму и выгоню его на улицу? Вы правда думаете, я способна на такое?
— А кто тебя знает! — вырвалось у свекрови. — Люди разные бывают!
— Да, бывают, — согласилась Марина. — Бывают такие, которые ради чувства собственности готовы развалить чужую семью. Оклеветать. Оскорбить. Принести в дом, где живут двое, этот ядовитый дым ссоры и недоверия. Вот такие люди — они действительно бывают.
Наступила пауза. Тиканье часов казалось оглушительным.
— То есть… ты отказываешься? — тихо спросила Татьяна Петровна, и в ее глазах снова вспыхнул знакомый, опасный блеск.
— Я отказываюсь жить под вашим колпаком, — четко сказала Марина. — Отказываюсь от ваших «гарантий», которые пахнут контролем. Отказываюсь делить с вами своего мужа. Он не вещь. И моя квартира — не приз, который можно отобрать у злой невестки и отдать хорошему мальчику.
— Значит, война, — прошептала свекровь.
— Война была начата не мной, — ответила Марина. — Но я ее заканчиваю. Сегодня. Вот и сейчас.
Татьяна Петровна вдруг резко встала, стукнув коленкой о стол. Чашка подпрыгнула, чай расплескался.
— Я все для него! Всю жизнь! А ты… ты пришла и все отняла! Забрала!
— Я ничего не отнимала! — наконец сорвался и у Марины голос. В нем зазвенели слезы, которые она давила в себе все эти дни. — Я полюбила вашего сына! Я построила с ним дом! Настоящий, а не из ваших подозрений и манипуляций! Я не виновата, что ваш дом для него всегда был тюрьмой, где главный надзиратель — вы!
— Как ты смеешь?! — закричала Татьяна Петровна, и это уже был не гнев, а какой-то животный вопль. Она схватила контейнер с булочками и швырнула его на пол. Пластик треснул, булочки покатились по линолеуму, оставляя липкие следы варенья. — Чтоб вы оба пропали! Чтоб вам так же сладко не было, как вам сейчас!
Алексей, до этого стоявший как истукан, вдруг резко двинулся. Не к матери. К Марине. Он встал рядом с ней, спиной к окну, лицом к двери. И сказал очень тихо, но так, что было слышно каждое слово:
— Всё. Мама, уходи. Сейчас же.
Татьяна Петровна замерла с открытым ртом. Казалось, она не поняла.
— Что… что ты сказал?
— Я сказал: уходи. Из моего дома. Больше не приходи. Не звони. Не пиши. Не рассказывай соседкам сказки. — Голос его был ровным, монотонным, будто он читал инструкцию. — Если сделаешь хоть один шаг против Марины — против нас — я подам заявление о клевете. От своего имени. И мы с тобой встретимся в суде. Но уже как истец и ответчик.
Она смотрела на него, и в ее глазах медленно угасал огонь ярости, сменяясь недоумением, потом страхом, потом пустотой. Та пустота, которая бывает, когда рушится последняя опора.
— Ты… прогоняешь мать? — прошептала она.
— Я защищаю свою семью, — ответил он. — От тебя. Потому что ты ее уничтожаешь.
Она стояла еще секунду, потом медленно, будто состарившись на десять лет, наклонилась, подняла свою сумку. Не глядя ни на кого, надела пальто, застегнула каждую пуговицу с неестественной тщательностью. На последней ее пальцы дрогнули.
— Я для тебя все… — начала она, но голос пресекся.
— Знаю, — кивнул Алексей. — И мне за это стыдно. Потому что я позволил этому «все» стать оружием против того, кого я люблю.
Она больше ничего не сказала. Развернулась и вышла. Дверь закрылась беззвучно.
В кухне повис запах корицы, чая и чего-то горького — разбитой надежды, может быть. Алексей опустился на стул, спрятал лицо в ладонях. Плечи его затряслись.
Марина стояла, глядя на булочки на полу, на липкие пятна. Она чувствовала не победу. Она чувствовала опустошение, как после долгой, изматывающей болезни.
Она села рядом, положила руку ему на спину. Он вздрогнул.
— Прости, — прошептал он в ладони. — Прости меня за все это.
— Не за что, — тихо ответила она. — Это был не твой бой. Это была наша война. И мы ее… выиграли. Кажется.
— Что мы выиграли? — он поднял на нее красные, влажные глаза.
— Право быть вдвоем. Без посторонних, — сказала Марина. Она посмотрела в окно, где по стеклу стекали мутные ручьи. — Пусть это и будет нашим счастьем. Тихим. Без аплодисментов.
Он взял ее руку, сжал сильно, до боли.
— Я больше не подведу. Клянусь.
Она не ответила. Просто облокотилась на него. Они сидели так долго, слушая, как за окном ноябрьский дождь смывает с асфальта следы ушедшего дня. Следы ушедшего человека.
Тихо стало в доме. По-настоящему тихо. Пусто, но чисто. Как после уборки, когда выбросили весь хлам, и стало видно стены, пол, потолок. Свое пространство. Теперь его надо было заполнять заново. Не вещами. Чем-то другим. Доверием, может быть. Или просто молчаливым согласием друг на друга смотреть, не отводя глаз.
Конец.