Маша тем временем, не отходя от постели бредящей барыни, и представить не могла, что мать пытается решать её судьбу, перебирая, как товар, деревенских женихов.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aWfNNoHldn0Iu6Z4
Её собственные мысли были заняты другим. Вернее, другим парнем. Сидя у окна в комнате барыни, она часто видела, как по аллеям сада бродил Николай, единственный внук барыни. Он всегда был один, часто с книгой в руках, и казался ей существом с другой планеты — грустным, задумчивым, прекрасным. Она ловила себя на том, что ждёт этих минут, когда он появится в поле её зрения, и сердце начинало биться чаще.
Однажды, когда Екатерина Андреевна, наконец, затихла после долгой истерики, а слуги убрали раскиданные ею по всей комнате вещи, в комнату зашёл сам Николай проведать бабушку. Увидев уснувшую бабушку и уставшую, бледную Машу, сидевшую на табурете у кровати, он с участием покачал головой.
— Тяжело тебе, должно быть, — тихо сказал он.
Девочка вздрогнула, вскочила и низко поклонилась, не смея поднять глаз.
— Ничего, барин… Обязанность у меня такая.
— Полно, не называй меня так, — махнул он рукой. — Пойдём в сад, прогуляемся немного. Ты здесь целый день, как в темнице, сидишь. Воздухом подышишь, может, хоть румянец появится.
— Нет, нет, я не могу оставить барыню! — замотала головой Маша, но в глазах её мелькнула такая яркая, такая запретная надежда, что Николай улыбнулся.
— Я распоряжусь, оставлю с бабушкой кого-нибудь из горничных. Ты ведь всё равно одна с ней уже не справляешься, когда приступ. Видел я, как бабушка мечется в бреду. Жалко её, не думал я, что с ней может случиться такая беда. Ещё совсем недавно бабушка была в ясном уме и твёрдой памяти. Мне на неё смотреть больно… Пойдём.
Их прогулка стала для Маши чем-то сродни чуду. Павел (он просил называть его просто по имени, чего она не смела представить даже в мыслях) оказался не заносчивым барчуком, а умным, начитанным и по-юношески искренним человеком. Он рассказывал ей о Петербурге, об учёбе, о книгах, которые читал, даже понемногу расспрашивал её о деревне, о её жизни.
Девушка отвечала сбивчиво, краснея и путаясь, но он слушал внимательно. Для него, изнывавшего от скуки в усадьбе, эта красивая, необычная девушка с печальными глазами и обычной крестьянской судьбой, была откровением, живой иллюстрацией к тем социальным вопросам, о которых писали в прогрессивных журналах.
Они шли неспешно, по старой липовой аллее, и Николай, будучи эмоциональным рассказчиком, жестикулировал с горячностью, размахивая сорванной с куста веткой. Шли они, правда, не под руку, как грезила ещё вчера Маша, а так, просто рядом, и это маленькое расхождение с мечтой отдавалось в её душе тихой грустью. Минут через сорок тенистые заросли парка с густым запахом влажной земли и прелых листьев остались позади, и они вышли на самую границу усадебного участка. А там, за низкой, полуразрушенной каменной оградой, открывался мир совсем иной — бескрайние ржаные поля, необъятное хлебное море, колышущееся под ласковым ветерком, что нёс запах пыли, тепла и далёких гроз.
— Пойдём на поле, — вдруг сказал Николай, и глаза его заискрились озорной, мальчишеской мыслью. — Побегаем там!
— Как же можно-то, барин, — вздрогнула Маша, будто он предложил нечто греховное. — Колосья-то топтать? Ведь это хлеб наш насущный.
— Пойдём, пойдём! — развеселился юноша, уже перешагивая через груду камней. — И не называй меня «барин», говори — Николай. Сколько раз повторять? Ну, давай же, бежим!
И он рванул её за руку, увлекая в это золотое марево. Маша, потеряв на миг дыханье, побежала следом.
— Шуршит рожь! — радовалась она вскоре, и страх отступил перед простым, чистым восторгом. — Шуршит, значит, созрела. Незрелая никогда так не заговорит. Благодать-то какая… Впереди рожь, по бокам рожь, до самого края света.
— Только позади — усадьба, а не рожь, — вдруг нахмурился Николай, обернувшись назад, где над морем колосьев темнели верхушки лип и островерхие крыши господского дома. — Хочу уехать поскорее отсюда. Совсем.
— Уехать? — прошептала Маша, и сердце её сжалось, будто сдавленное холодной рукой. — Но зачем? Куда?
— Скука здесь смертная, Машенька. Тоска зелёная, — он с силой провёл рукой по колосьям, и над ними взметнулся золотой веер. — Зачем меня только из пансиона забрали и перевели на полупансион? Там жизнь кипела! А здесь три года уже словно в болоте сижу, лишь изредка выбираясь к старым приятелям. Хочу в кадетский корпус перевестись, а потом — служба, настоящая жизнь!
— Как же, вы, на службу? — удивилась девушка, не в силах представить его в суровом мундире. — Вы же барин…
— Забавная ты, — рассмеялся Николай, и смех его звучал немного горько. — Барин! Даже сам император, Маша, служит своему Отечеству. А я чем хуже? Сидеть тут, в этом имении, и считать ворон — не моя стезя.
Домой они возвращались уже другой дорогой, под весёлую, оживлённую болтовню Николая, который с жаром живописал будущие походы и манёвры. Но Маша уже почти не слышала его слов. В ушах у неё, заглушая всё, отдавалось мерное, настойчивое: «Он уезжает, он уезжает».
Эта мысль, острая и холодная, стучала в висках, и даже щебет птиц, и даже алое зарево заката, заливавшее теперь и поле, и парк, и самого Николая, казались ей лишь прощальной, бесконечно печальной красотой. Золотое море ржи шумело у них за спиной, предвещая обильный урожай, но в её душе вдруг наступила ранняя, бесприютная осень.
С тех пор они гуляли каждый день, когда позволяло состояние барыни. Маша жила от одной такой прогулки до другой. Мир вокруг заиграл для неё новыми красками. Даже осенний увядающий сад казался ей прекрасным. Она ловила на себе его взгляды, и в её душе, вопреки всякому здравому смыслу, стала зреть опасная, безумная надежда. Она знала, что это невозможно, что между ними пропасть, но сердце не хотело слушать доводов разума.
Однажды, вернувшись с прогулки, они встретили в холле отца Николая, Михаила Андреевича. Тот холодно оглядел Машу с ног до головы, и его взгляд стал жёстким.
— Николай, мне нужно с тобой поговорить, — строго сказал он. — В кабинете.
Вечером того же дня к Арине, которая дошивала платье для Маши, пришла слуга из имения. Молчаливая женщина с растерянным взглядом передала ей волю барскую: «Машу от сиделок отставить. Завтра с утра ей велено явиться в прачечную на работу. Барыне приставят другую сиделку. А тебя, Арина, барин Михаил Андреевич требует завтра к себе».
Сердце Арины упало.
- Что натворила доченька моя? – запинаясь, спросила Арина.
- С молодым барчуком она позволяла себе по саду прогуливаться, Михаилу Андреевичу не понравилась такая дерзость.
Вечером Маша явилась домой. Лицо её было серым, как зола.
— Не пускают меня больше к барыне, матушка. Приказано мне в прачечной отныне служить. Как же несправедливо! Почему? Барыня ведь нуждается во мне! – Маша расплакалась.
— Ну, полно, полно, дочка. Барыня уже ничего не решает, — горько сказала Арина. — Решает барин, её сын. А ты забыла, кто ты? Как ты посмела с внуком барыни по саду прогуливаться?
— Хороший он, матушка, добрый, - ещё громче заплакала Маша. – Он – парень простой, смотрит на меня не как на прислугу.
На следующий день Арина, дрожа от страха, предстала перед Михаилом Андреевичем в его кабинете. Тот говорил чётко и сухо, как отрубая:
— Девку твою я решил замуж отдать, чтобы дурь из головы её выбить. Ишь, чего удумала – с сыном моим прогуливаться! Не ровня она ему! В наказание пусть до свадьбы в прачечной потрудится – а дальше посмотрим. Если не будет с её стороны глупостей, может, обратно её в сиделки определю. Понятно?
Арина могла только кланяться, бормоча: «Понятно, барин… Слушаюсь, барин…»
Когда она, шатаясь, вышла из кабинета, в ушах у неё стоял только один звук: тяжёлый, мерный стук сердца, отсчитывающего последние дни свободы её дочки. Арина была так перепугана, что даже не спросила – подобрали ли Маше уже жениха? И если подобрали – то кто он?
В саду, у старой липы, стоял Николай, он был зол и расстроен. Узнав от отца о решении, он пытался было возражать, но наткнулся на ледяную, непререкаемую стену.
- Не сметь унижать семью связью с крестьянкой! Что остальные слуги подумают? — шипел отец. — Забудь! Или я тебя самого в кадетский корпус зашлю в Сибирь!
Маша в первый день в прачечной, в облаках едкого пара, среди тяжёлых корыт, выжимала бесконечные простыни. Горячая вода разъедала её нежные, привыкшие к тонкой работе пальцы, спина горела. Но физическая боль была ничто по сравнению с душевной. Она понимала теперь всё. Всю жестокую, простую правду своего положения. Она была вещью. Игрушкой, которую достали с полки, поиграли и, когда она стала неудобной или опасной, бросили обратно в коробку, решив подарить другому хозяину.
По вечерам, падая от усталости на лавку в родительской избе, она слышала, как мать тихо плачет у своей прялки. Арина плакала о судьбе дочери, о своей горькой доле, о неумолимой железной поступи жизни, которая перемалывала их, маленьких людей, в пыль.
И лишь за окном, в чёрной осенней темноте, шумел ветер, срывая последние листья с берёз. Он нёсся над полями, над усадьбой, где в освещённых окнах мелькали тени, над спящей деревней — равнодушный и свободный. Такой же свободный, какой Маше уже никогда не быть. Её судьба была предрешена: две недели — и она станет женой нелюбимого человека. Ей даже знать не хотелось, за кого её выдадут.
Участь её была одна: бесконечный труд, роды, нужда, медленное угасание. И лишь изредка, в тихие минуты, перед её внутренним взором будет вспыхивать, как далёкая, недостижимая звезда, образ статного юноши в осеннем саду и смутное воспоминание о звоне аплодисментов, которые когда-то звучали для неё…
Маше несказанно повезло: Михаил Андреевич забыл про неё через несколько дней, и его угрозы выдать её замуж так и остались угрозами. Приказ о переводе в прачечную так и не был отменён, но когда через две недели Маша, отчаявшаяся и измучившаяся тяжёлой работой, осмелилась робко спросить у ключницы о своём дальнейшем будущем, та лишь отмахнулась:
— Какая свадьба? О чём ты? Барин не приказывал. Работай, куда поставили, и молчи лучше про свадьбу – не то и правда выдадут за кого-нибудь.
Её судьба, которую уже почти заклеймили печатью безрадостного замужества, вновь оказалась в подвешенном состоянии. Она вернулась в тяжкое, изматывающее существование прачки, но теперь даже эта каторга казалась ей возможностью вздохнуть.
Маша была свободна от немыслимого ярма брака с незнакомцем. Однако и надежда, та безумная, сладкая надежда, что когда-то зажглась в её сердце после прогулок с Николаем, теперь окончательно погасла. Она поняла урок, преподанный ей жизнью со всей жестокой ясностью: пропасть между ними была бесконечно велика.
Маша больше не видела Николая. Он, видимо, получив от отца строгий выговор, избегал даже случайных встреч. Иногда она издалека видела его фигуру, быстро шагающую по аллее с каким-то новым, городским другом, или слышала его смех из открытого окна господского дома – звук, который заставлял её сердце сжиматься от острой, почти физической боли. Николай стал для неё призраком, тенью прекрасной мечты, которая навсегда осталась по ту сторону жизни.
Маша замкнулась в себе, стала тише и спокойнее. Её глаза, когда-то такие живые и любопытные, теперь чаще всего были опущены в землю или прикованы к бесконечной веренице мокрого белья. Лишь по ночам, в редкие минуты перед сном, когда за окном выл осенний ветер, она позволяла себе вспомнить шуршание ржи и тепло его руки, державшей её за локоть. Эти воспоминания были похожи на крохотные, почти угасшие угольки в холодной печи её души – они уже не согревали, а лишь напоминали о былом тепле.
Однажды в конце ноября, когда первый хрупкий снежок уже застелил дворы, в прачечную вошла пожилая горничная Варвара, когда-то приставленная к барыне вместо Маши.
— Тебя, Машка, — бросила она негромко, избегая смотреть ей в глаза. — Барыня… Екатерина Андреевна. В забытьи всё зовёт. Никак не успокоится, бредит твоим именем. Барин Михаил Андреевич приказал, чтобы ты пришла успокоить её.
Сердце Маши ёкнуло. Не от радости – от странной, щемящей жалости и чувства долга. Она молча вытерла руки о грубый фартук и пошла в покои барыни.
Комната барыни пахла всевозможными лекарствами. Сама Екатерина Андреевна, исхудавшая и прозрачная, как осенняя паутина, металась на подушках. Увидев Машу, она внезапно затихла. Мутный взгляд прояснился на мгновение, в нём мелькнуло что-то похожее на узнавание.
— Душечка… — прошептала старуха сухими губами, протягивая к ней исхудалую, в синих жилах руку. — Где же ты… Ты слышишь, как соловьи поют? Слышишь?
Маша молча взяла эту хрупкую руку в свои, красные и огрубевшие от щёлока, руки. Она не стала поправлять барыню, не стала говорить, что это за окном шумит метель. Она просто села на табурет у кровати и начала тихо, монотонно рассказывать о том, как летом шуршит спелая рожь, как пахнет нагретая солнцем земля у межи, как высоко плывут в бездонном небе кучевые облака. Её голос, звонкий и чистый, действовал на больную лучше всяких капель. Екатерина Андреевна затихла, её дыхание стало ровнее, и она, наконец, погрузилась в сон, всё ещё сжимая руку Маши.
Именно в этот момент дверь тихо приоткрылась. В проёме стоял Николай. Он выглядел очень серьёзным. Его взгляд скользнул по спящей бабушке, затем остановился на Маше. Возможно, он что-то хотел сказать, но не решился.
Маша же, почувствовав его взгляд, медленно подняла голову. Их глаза встретились на мгновение — впервые с той памятной прогулки на поле. Во взгляде девушки не было ни упрёка, ни надежды, лишь понимание. То самое понимание, которого так не хватало ему, романтичному юноше, грезящему о подвигах.
Николай не выдержал этого взгляда. Он молча кивнул, резко развернулся и вышел, тихо прикрыв дверь.
Маша снова опустила глаза на спящую барыню. Всё было кончено. Не только её глупая мечта, но и что-то ещё. Та незримая, хрупкая нить, что на миг связала два таких разных мира, теперь порвалась окончательно. Она ощущала это с холодной ясностью. Маша окончательно поняла, что тот наивный юноша, который мог увлечь за собой в золотое поле ржи девушку-крестьянку – это всего лишь красивая сказка. Сказка, в которой для неё не найдётся роли.