Соперник, тот самый парень по фамилии Борейко, действительно был огромен. Настолько, что Кирилл чуть не крикнул в сторону судей: «Да где глаза‑то ваши? Перевесить бы его, в конце концов!» Но вместо этого он упрямо сжал губы и поднял руки в приветственном жесте.
Через несколько секунд после начала боя, пропустив тяжёлый удар в голову, оглушённый, ничего не понимающий, совершенно потерявшийся в пространстве, он лежал на полу и не мог, как ни старался, разглядеть и узнать лицо, склонившееся над ним.
Потом серьёзная комиссия, расследовавшая происшествие, установила факт грубейшего нарушения спортивного регламента: спортсмен, не прошедший официальное взвешивание, тем не менее был допущен до соревнований, где применил против чемпиона запрещённый удар. Но Кириллу всё это было уже совершенно безразлично.
Серьёзное медицинское обследование подтвердило, что с профессиональным боксом ему придётся завязать. Внутреннее кровоизлияние и частичное повреждение зрительного нерва навсегда сделали бокс его прошлым, а вместе с боксом там же, в прошлом, остались все его мечты и надежды.
Кирилл прошёл курс терапии, внимательно выслушал рекомендации доктора и вернулся в их с мамой старую квартиру, а заодно — в родную школу. Угрюмо завалив экзамены за одиннадцатый класс, он отправился к директору и потребовал, чтобы его взяли, точнее, оставили в школе на второй год.
Растерянный директор, совсем недавно самолично оформлявший стенд «Наша спортивная гордость» с фотографиями Кирилла, лишь сочувственно покивал.
Первого сентября Кирилл Круглов пришёл в школу, уселся за парту и обвёл притихших одноклассников взглядом.
— Ну, есть желающие пошутить насчёт переростка‑второгодника? — негромко спросил он.
Желающих, естественно, не обнаружилось.
— Слушай, Круг, нафига тебе учёба? — удивлённо спрашивали его парни, обращаясь к Кириллу.
Удивляться и в самом деле было чему. Его репутация и известность, а особенно внешность — широченные плечи, крепкая, налитая силой фигура и лицо со старым, едва заметным, но всё равно эффектным шрамом через бровь, взрослый, оценивающий взгляд прищуренных глаз, — всё вместе давало необыкновенный эффект.
Сверстникам и парням гораздо старше Кирилл казался существом высшего порядка, безусловным авторитетом, человеком, знавшим другую жизнь, недоступную им и имевшим полное право на любые слова и поступки.
— Правильно, что решил аттестат получить, молодец, — вкрадчиво заявил дядя Пётр, родной брат матери Кирилла.
Он неожиданно появился в их квартире через несколько месяцев после того, как Кирилл навсегда распрощался со спортом и вернулся домой. Мягко прошёлся вдоль низкой мебельной стенки, на которой выстроились кубки за победы в соревнованиях, уважительно кивнул, проведя рукой по огромным связкам медалей, и произнёс:
— Да, жалко, конечно. Но раз уж так всё получилось — ты учись, племяш. Время костоломов и тупых вышибал прошло, сейчас в любом деле мозги нужны. Ну, а уж если к мозгам крепкие кулаки и характер приделаны… — Тут перед человеком большие перспективы открыться могут.
Тогда, откровенно говоря, Кирилл дядьку не понял. Но пригляделся к нему повнимательнее. Невысокий, чуть сутулый, даже щуплый — особенно рядом с габаритным племянником. Тем не менее он производил какое‑то странное, необычное впечатление скрытой силы и власти, а ещё опасности.
Мужчина был одет неброско, но дорого и фирменно. В этом Кирилл разбирался достаточно, чтобы понять, сколько на самом деле стоит внешне скромный прикид дяди Пети. Пётр приезжал на отличной машине с неразговорчивым парнем за рулём и явно не нуждался в деньгах от слова «совсем».
Вообще, во всём, что окружало этого необычного человека, как и в его внешности, было что‑то тщательно скрытое, замаскированное, но очень и очень серьёзное. Вскоре Кирилл узнал некоторые секреты родственника.
Пётр оказался владельцем коллекторского агентства, весьма известного в определённых кругах.
— Это значит, вы долги выбиваете? — брякнул Кирилл.
— Взыскиваем, изымаем и реструктурируем, — мягко поправил его дядя. — Причём очень серьёзные суммы, исключительно легальными путями, кстати, предусмотренными действующим законодательством. И, заметь, Кирюша, мы всегда добиваемся результата.
— Так что давай, племяш, оканчивай школу, получай аттестат, чтобы мама была спокойна. И милости просим, так сказать, в семейный бизнес. А чтобы ты побыстрее понял, чем мы занимаемся, начнёшь потихоньку выполнять кое‑какие мелкие поручения. Матери надо помогать, да и самому тебе, молодому мужику, деньги не помешают.
Своих детей у Петра не было, и сын сестры — сильный, умный парень, в свои восемнадцать уже хлебнувший горяченького по полной, разбитый в дребезги, но не сломавшийся, не раскисший — пришёлся ему по сердцу. Кирилл оказался для Петра просто идеальным материалом.
С одной стороны, качества профессионального спортсмена: целеустремлённый и собранный, умеющий держать удар и концентрироваться. А с другой — обиженный, разочарованный, злой на себя, людей и обстоятельства, рвущийся снова взять судьбу‑злодейку за рога.
Сам Кирилл почти не сомневался, как поступить. Собственная глупая ошибка, а главное — человеческая подлость отобрали у него всё: мечту, будущее, славу, удовольствие, безбедную жизнь. Что ж, значит, он должен добиться всего этого другим путём.
И путь, который предлагает дядька Пётр, не хуже и не лучше других. Надо просто выдавить из себя эту дурацкую щепетильность, никому не нужные жалость, сострадание к другим. Если уж ни судьба, ни люди его не пожалели, то почему он должен жалеть кого‑то? У него всё отобрали — грязно и подло, значит, он тоже будет забирать.
Хотя было во всём этом что‑то неправильное, нечестное, несправедливое, мучившее его совесть, он усиленно гнал от себя дурацкие мысли, которые делали его слабее. А ещё выстроил между собой и людьми незаметную, но прочную стену. И, и без того довольно скрытный и сдержанный, Кирилл теперь отгородился от мира наглухо.
Ни один больше не видел, как он улыбается.
Лишь один раз случилось что‑то странное. Случайно наткнувшись на глупую, ничего не знающую ссору малолеток в школьной столовке, Кирилл, сам себе немало изумившись, вдруг вступился за худющую рыжеволосую девчонку, зачем‑то собирающую отвратительные на вид котлеты в пластиковый мешочек.
Может быть, дело было в её недруге — на редкость противной и наглой белобрысой девице, которую грех было не поставить на место. А может, в самой этой рыжей девчонке, одетой явно плоховато, в стоптанных старых кроссовках с разными шнурками.
Да, всё‑таки дело было именно в ней. При всей своей внешней убогости девчонка держалась удивительно гордо, отважно и спокойно, с каким‑то труднообъяснимым в этих обстоятельствах достоинством. А огромные карие глаза, которые она распахнула ему навстречу, были удивительно хороши.
Впрочем, как и всё лицо, ставшее ещё красивее после того, как его буквально подсветила растерянная и благодарная улыбка. Кирилл даже едва заметно тряхнул головой, чтобы прийти в себя от странных ощущений, и не смог не улыбнуться ей в ответ, а, спохватившись, привычно стянул губы в плотную ироничную усмешку.
Через какое‑то время он снова увидел эту девчонку и снова задержал на ней озадаченный взгляд. Всё‑таки она была странной, очень странной. Уже отмеченные им заношенные «вдрызг» кроссовки и джинсы, выглаженная, но откровенно застиранная рубашка буквально кричали о неблагополучии своей хозяйки, но почему‑то этот крик был совершенно неважен.
Словно всё это существовало отдельно от неё самой, не имело никакого значения и совершенно её не портило. И нисколько ей самой не мешало.
А ещё ей удивительно шло странное, случайно услышанное им прозвище «Счастливчик». Но вот шло — и всё.
Сначала он подумал, что её так зовут, иронизируя, издеваясь над явной бедностью. А когда узнал, что это производная от её фамилии, Счастливцева, изумился ещё больше.
Было в этой девочке что‑то совершенно непонятное, нелогичное, словно она, несмотря ни на что, и в самом деле счастлива, и фамилия её — только лишнее тому подтверждение.
— Слушай, может, она того, с приветом? — спросил Кирилл у одного из своих приближённых.
Пытаясь объяснить самому себе впечатление, которое производила Рыженькая, он пошёл по самому простому, логичному пути.
— Кто? Эта, которая из девятого «А», что ли? Рыжая? Криска? Ну, то есть Кристина она полностью. Да нет… ну, разве что самую малость. Ты сам подумай, Круг: какой нормальный человек будет собирать по всей округе бездомных кошек и собак и тащить их к себе в квартиру? — парень, не отличающийся деликатностью и манерами, вдруг неожиданно сбился и даже как будто покраснел.
— Вообще-то она нормальная девчонка. И котлеты эти дурацкие… она же их не для себя или матери собирает, чего бы эта жаба белобрысая ни орала. Она же всё это для зверинца своего таскает. И вообще, Счастливчик мать на плаву держит. Если б не Криська, может, тётка Ирина давно спилась бы уже. Ну, моя мать так говорит. И они ж наши соседи.
— А живут они… ой, хуже быть не может. От них отец давным-давно ушёл, мать полы моет, так этой дурочке самой иногда есть нечего, а она драных собак со всей округи кормит.
Кирилл Круглов никогда не был сентиментальным. Большую часть своих лет он прожил с девизом: «Бей первым, или ударят тебя». И, казалось бы, какое ему дело до худющей девятиклассницы, спасающей бездомных животных? Правильно, ровным счётом никакого.
Он и сам так думал, пока не сознался, что никак не может выкинуть из головы эти густые волосы, отливающие золотом в солнечном свете, и большущие карие глазища, словно смотрящие ему куда‑то глубоко внутрь. Так глубоко, что он и сам давно забыл о том, что там что‑то есть.
Вскоре вокруг Кристины начались настоящие чудеса. Она стала регулярно находить под дверью своей квартиры большие пакеты с собачьим и кошачьим кормом, а пару раз даже обнаружила подарочные карты в зоомагазины на приличные суммы.
Как она ни старалась, никак не могла вычислить или застать врасплох таинственного спонсора и благодетеля. Прошло несколько лет.
Кристина Счастливцева окончила школу и поступила на биологический факультет университета. Хотя окружающие, глядя на тонкую, лёгкую, но яркую красоту девушки, незаметно крутили пальцем у виска.
Кирилл Круглов давно имел отдельную квартиру, но иногда приезжал проведать маму, по‑прежнему живущую в старом доме, где он вырос. За эти годы он стал молодой копией дядьки Петра, который, уверовав в племянника и его таланты, почти полностью передал ему свои дела.
Кирилл, как и раньше, находился в великолепной физической форме, продолжая тренироваться, пусть и без серьёзных боёв. Он был привычно спокоен, немногословен, уверен в себе, смотрел вокруг с фирменным прищуром, но хорошо знавшие его с детства люди видели ещё кое‑что.
Он стал похож на большого, сильного, хитрого и очень, очень опасного зверя, который непрерывно и неумолимо выслеживает добычу, не оставляя ей ни малейшего шанса на спасение.
Жизнь его организовалась и устоялась в полном соответствии с обычаями того круга, в котором он существовал и работал. У него были дело и деньги, и он привык думать об этих двух вещах как о главном в своей жизни, а всё остальное, в том числе и люди, почти не имело значения.
Только два человека вызывали в нём эмоции. Он очень любил маму и заботился о ней и за долгие годы по‑своему привязался к дяде Петру, хотя здесь до любви было бесконечно далеко. Одно время Кириллу даже казалось, что он почти ненавидит своего благодетеля, человека, который, по его собственным словам, вывел Кирилла в «большую жизнь».
Скорее уж на большую дорогу, — невесело усмехался про себя Кирилл. Хотя жаловаться на дядьку было бы неблагодарностью, даже если бы Кирилл в принципе умел жаловаться.
Дела агентства, несмотря на их порой явную этическую неоднозначность, шли успешно. Недостатка в клиентах не было, потому что всегда на белом свете будут непутёвые люди и фирмы, запутавшиеся в долгах — по собственной вине или по чьей‑то злой воле.
За годы работы Кирилл оброс чем‑то вроде брони, через которую наружу больше не пробивались ни жалость, ни сожаление, если они и жили ещё внутри молодого мужчины. Он просто делал свою работу, которую выбрал для себя несколько лет назад, точнее — работу, которая выбрала его.
В жизни Кирилла, разумеется, были женщины, причём их количество было прямо пропорционально его заработкам и престижности очередной машины, на которой он ездил. К окружающим его дамам у Кирилла сформировалось вполне определённое мнение, весьма далёкое от уважительного.
продолжение