Несколько дней в отсутствие Кости превратились для Изольды Павловны в монотонный день сурка.
Запасы еды стремительно истощались. Все то, что ей прислала дочь, было съедено в первый же день, причем пожилая женщина даже не утруждала себя разогревом.
От страха за собственную безопасность и недоверия ко всему живому Изольда решила забаррикадировать входную дверь. В ход пошло все: тумбочки, стулья с хлипкими спинками и даже комод в коридоре, который старушка, поднатужившись, сумела-таки сдвинуть вплотную к двери. В качестве «личного оберега» Изольда поставила рядом массивный бронзовый подсвечник – его наличие слегка успокаивало, когда в подъезде раздавались подозрительные шорохи.
В голове Изольды крутились навязчивые мысли. «Как он мог? Я впервые за много лет так открылась и доверилась, по сути, незнакомцу, а он так подло предал меня, подорвал доверие! Негодяй!»
С первыми рассветными лучами гнев немного развеялся. На его место заступила липкая пустота…
Утром нужно было покормить Маркизу и заняться ее лечением.
Изольда Павловна подошла к столу, взяла расписанный костей график приема лекарств. Увидев почерк человека, который так сильно ее обидел, волна гнева и обиды снова накрыла женщину. Она скомкала записку, попытавшись передать бумаге весь свой бурлящий негатив.
- Обойдемся без предателей, - гордо заявила она кошке, которая терлась о ноги хозяйки, пытаясь сгладить ситуацию. – Теперь, Маркизушка, у нас новая жизнь. Без посторонних. Снова вы остались с тобой вдвоем.
Изольда Павловна достала из блистера таблетку, попыталась отрезать от нее четвертинку, как предписывал график, но нож соскочил, больно чиркнув по пальцу. Благо в этом доме ножи давно никто не точил, поэтому обошлось без порезов.
С третьей попытки миссия удалась, но как теперь дать лекарство кошке? Костя как-то ловки с этом справлялся: закладывал на корень языка и гладил гортань, пока ошалевшая от происходящих манипуляций кошка не проглатывала пилюлю.
Изольда попыталась повторить этот трюк. Маркиза, не ожидавшая от хозяйки такого подвоха, цапнула ее за палец (тот самый, который только что пострадал от затупившегося ножа). Укусила и, пробуксовывая на поворотах, помчалась за диван.
- Ах ты, неблагодарная! – от бессилия и со слезами в голосе произнесла Изольда. – Я тебя кормлю, лечу, а ты…
Уже к вечеру первого дня вынужденного одиночества квартира продолжила преподносить сюрпризы.
Кран в ванной, который Костя временно подлатал, снова стал протекать. Теперь капало не в ритме прерывного вальса, а в формате тяжелого рока – быстро и напористо. Капли из крана словно капали прямо на мозг. От этого противного звука невозможно было скрыться даже в самой отдаленной части квартиры. Даже укрывшись пуховой подушкой монотонный звук действовал на нервную систему, доводя да крайней степени напряжения. Еще чуть-чуть, и эта сдавленная пружина грозилась прорвать сдерживающие ее факторы.
Урчание в пустом желудке усугубляло нервную обстановку. Холодильник был пуст, освоить доставку еды Изольда была уже не в состоянии. Решила ограничиться чаем. Она зажгла газовую конфорку, поставила эмалированный чайник сверху и ушла искать валидол. Вспомнила про чайник, только когда он досуха выкипел, а по дому расползлась струйка сизого дыма с ароматом подгоревшего металла.
- Ну, ничего-ничего, - говорила Изольда своему отражению в зеркале. – И не с таким справлялись. Я пережила развод, уход Вити, генеральские попреки и ремень с бляхой. Переживу и отсутствие лакея.
*****
Для Кости эти три дня тоже не отличались особым разнообразием.
Первую ночь он вынужденно провел на Московском вокзале. Сидел в вечно переполненном зале ожидания и делал вид, что ждет поезд на Адлер. Пассажиры приходили и уходили, благополучно садились в свои поезда и ложились спать в теплых вагонах, а Костя не мог даже вытянуть затекшие ноги, чтоб погрузиться хотя бы в обрывочный сон. Спасибо, что вокзальная охрана его не трогала. Выглядел он пока прилично, не скандалил, отталкивающего амбре вокруг себя не распространял – в общем, общественному порядку не мешал.
Но долго так продолжаться не могло. Без душа, без еды, без полноценного сна. Сколько он так протянет?
Денег на еду не было совсем. Прохиндей Эдуард вынудил его выгрести из карманов все, до копейки.
Кое-как скоротав время до утра, Костя отправился в родную клинику. Ему повезло: в смене была Леночка, добрая душа. Она пустила его в ординаторскую помыться и угостила чаем с бутербродом, который запасливо принесла из дома себе на перекус.
- Костя, да на тебе лица нет, - жалостливо прошептала она. – Что случилось? Тебя из квартиры выгнали?
- Сам ушел, - буркнул Костя, жадно глотая горячий, сладкий чай.
Днем он отправился бесцельно бродить по городу. Осень уже полноценно вступил в свои права: ледяной ветер продувал насквозь, пробираясь через легкую курточку прямо до костей. Все-так, питерская осень – то еще удовольствие. Костя заходил погреться в торговые центры, тупо оглядывал витрины и завидовал манекенам, чья жизнь была более предсказуемой и устроенной, чем у него.
Телефон предательски молчал. Хотя, другого отношения Косте вряд ли стоит ожидать. На что надеяться? Что избалованная старуха позвонит и скажет: «Прости»? Ну, это ж бред. К тому же, она справедливо считает его вором. Технически она права. Он ведь и правда вынес драгоценности из дома. И мотив тут вообще не важен. Воровство есть воровство, какими бы благими намерениями ни руководствовался преступник.
Следующую ночь Костя решил скоротать в круглосуточном отделении Сбербанка. Там было тепло. Рядом с батареей дремал местный бомж. Как потом выяснилось, дядя Паша.
- Новенький? - сипло спросил Паша, приоткрыв один глаз. - Тут после полуночи выгоняют, если своей картой дверь не откроешь.
- А у меня есть карта. Зарплатная еще осталась, - сказал Костя. Похлопав себя по карману. Денег на ней, правда, нет. Да и вообще она заморожена за долги, на для входа в теплый тамбур, наверное, сгодится.
- Ну, тады располагайся, - гостеприимно предложил завсегдатай. - Картонка нужна?
- Нет, благодарю. Я как-нибудь приспособлюсь.
Костя прислонился лбом к холодному стеклу. Перед ним на стекле сразу запотело и расплылось мутноватое облачко. И он мысленно перенесся в старую «сталинку», в дом с башнями. Как там Изольда Павловна? Дала ли Маркизе лекарство? Не забыла ли закрыть газ?
И ему стало настолько тоскливо… То ли жалость к себе, то ли стыд на самого себя. Взрослый мужик, врач, а оказался на дне. Да к тому же привязался к чужой, больной женщине и ее несчастной кошке. И за них теперь сердце болело так, что заглушало урчание пустого желудка.
*****
На третий день своего вновь обретенного одиночества Изольда Павловна решила погладить платье. Завтра – день пенсии, а выходить из дома в мятой одежде было ниже её достоинства. Такой вольности она не могла себе позволить даже в период забвения.
Она достала тяжелый утюг, сохранившийся еще с советских времен, включила его в розетку. Расстелила шелковое платье на столе (гладильная доска давно сломалась). Пару раз провела утюгом.
И тут зазвонил телефон.
Изольда вздрогнула. А вдруг это Костя? Вдруг он хочет покаяться? Вернуть деньги? Мысль была шальная, но чем черт ни шутит…
Пожилая женщина поспешно бросилась в коридор, забыв про утюг, стоящий раскаленной подошвой прямо на деликатной ткани.
- Алло! — крикнула она в трубку, все еще питая призрачную надежду.
- Добрый день. Это служба соцопроса, скажите, вы смотрите телевизор?..- затараторил механический голос робота.
Изольда разочарованно бросила трубку.
Она пошла на кухню выпить воды. На кухне ровным ходом тикали настенные часы, беспощадно отмеряя минуты ее одинокой старости. Она стояла у окна и смотрела вдаль, как дворник сгребает мокрые листья в стихийно вырастающие пирамиды.
Мысли начали туманно путаться. Где она? Кто она такая? Что вообще происходит? Грань между вымыслом и реальностью стремительно размывалась.
Клей на желтых стикерах, расклеенных Костей, высыхал, и они отваливались, как желтые листья с деревьев во дворе. Остался только один стикер на холодильнике: «Ты Изольда. Ты любишь профитроли».
- Профитроли... – задумчиво промолвила она. – Вот что я хочу. Сладкого!
Она вдруг почувствовала странный запах. Едкий. Пахло паленой тряпкой.
Изольда нахмурилась. Дворник решил жечь листья прямо во дворе? Но пахнет же вовсе не листвой. Она потянула носом воздух. Дым становился гуще и уже начинал щипать глаза.
Откуда дым?
Она медленно повернулась в сторону гостиной. Из дверного проема выплывала сизая струйка, неся с собой едкий запах.
«Пожар!» — вспыхнула мысль. «Божечки святы!». Животный и ледяной страх окатил её с ног до головы. Одновременно стало и холодно, и жарко.
Пожар — это самое страшное. О последствиях непременно узнает Виталик. А это автоматически подразумевает, что ее упекут в богадельню.
Изольда кинулась в комнату. На столе тлело платье. Под тяжелым утюгом расплывалось черное пятно, ткань легонько дымилась, и жар от раскаленного утюга добрался до лака на столешнице.
- Нет! - истошно закричала Изольда.
Она схватила утюг за ручку, обожглась, выронила его на пол. Утюг с грохотом ударился о паркет, но не отключился. Потихоньку начал тлеть и ковер.
Изольда схватила с подоконника графин с водой (тот самый, в котором отстаивалась вода для полива цветов) и плеснула на пол. Остатками потушила то, что раньше именовалось платьем...
Шипение, пар, еще больше едкого дыма. Но опасность миновала. Вода залила ткань платья, угольки на столе и тлеющий ковер, превратив все в грязное месиво.
Дым заполнил комнату.
Изольда кашляла, махала руками, разгоняя чад. Она бы открыла окно, но... ручек на рамах не было! Костя выкрутил их!
- Помогите... — из последних сил пролепетала она, прижимаясь к стеклу.
Маркиза, испугавшись столь стремительно разворачивающихся событий, забилась в угол, и только изредка подавала свое жалостливое «мяу».
В этот момент Изольде Павловне только и оставалось признать очевидное: одна она не справляется. Нет, не с огнем – его-то она кое-как потушила. Она не справляется со всей навалившейся на нее жизнью.
Один раз забыла выключить газ. Потом забыла про утюг. В следующий раз забудет закрыть дверь. Или не сможет вспомнить собственное имя…
Изольда села на закопченный диван. Выходное платье было безнадежно испорчено. На ладошке вздувался волдырь от ожога. Маркиза, почувствовав, что опасность миновала, выбралась из укрытия. Без лекарств ей снова становилось плохо.
- Мы не выживем одни, Маркизушка, - промолвила Изольда в пустоту. – Так и помрем тут. А потом придет Виталик, перешагнет через наши бренные тела и продаст квартиру. И будет прав.
Изольда понимала, что нужно что-то делать. Нужно цепляться за эту жизнь всеми возможными способами. Если не ради себя, то хотя бы ради кошки – того единственного существа, которое на нее рассчитывает и зависит от нее.
Но для этого ей нужны были чужие руки и чужая память.
Даже если это руки человека, предавшего ее.
Гордость, которая была её хребтом почти восемьдесят лет, дала трещину. Одиночество и беспомощность оказались страшнее.
Она пошла в прихожую. Там, под телефонным аппаратом, валялась визитка ветклиники, на которой Костя когда-то написал свой личный мобильный.
Она долго смотрела на цифры, шевеля губами и не решаясь позвонить. Что сказать? С чего начать? Как столь гордой женщине просить и помощи? Язык не поворачивался…
Потом Изольда Павловна сделала глубокий вдох и набрала номер.
Долго слушала гудки. Один... Три... Пять... «Не возьмет. Обиделся. Гордый».
- Да, — раздался хриплый, слегка простуженный голос.
У Изольды перехватило дыхание. Она хотела закричать: «Спаси меня! Мне страшно! Я тут чуть не угорела!».
Но вместо этого она выпрямила спину, набрала побольше воздуха и произнесла тем же тоном, каким когда-то отказывала директорам театров:
- Это Изольда Романовская. Константин, у нас проблема. Маркиза... Маркиза третий день в туалет сходить не может. Видимо, сказывается отсутствие квалифицированного ухода.
В трубке повисло молчание. Только уличный шум проносящихся машин и тяжелое дыхание Кости.
- Хорошо. Я приеду, - тихо сказал он. – Вы дома? Вызовете мне такси ли я сам?
- Да брось ты.. Я же знаю, что у тебя нет денег на такси. Прокутил все! – ввернула она язвительно, не сумев сдержаться. – Иди пешком. Сейчас пробки, поэтому пешком будет быстрее.
Она замялась. Нужно было что-то сказать про кражу. Упомянуть про ссору. Иначе его возвращение выглядело бы совсем нелогично. Замять и замолчать такую историю было невозможно. Нужно было сохранить лицо.
- И да… Костя.
- Да, Изольда Павловна?
- Я тут убиралась после твоего разгрома. Нашла одну серьгу. Оказывается, она закатилась под плинтус.
- Что? — голос Кости дрогнул.
- Вторую серёжку я пока не нашла, но, видимо, она там же. Зря я на тебя накричала. Старая дура, зрение уже не то... Сама в общем виновата.
Костя на том конце провода молчал. Он конечно же знал, что она врет. Он сдал обе серьги в ломбард. Сдал своими собственными руками.
Изворотливый мозг Изольды создал реальность, в которой Костя не вор, а она - просто забывчивая старуха. Она прощала его, не произнося слова «прощаю». Она звала его обратно, позволяя ему сохранить достоинство. И одновременно сохраняла свое лицо.
- Я понял, - вяло промямли Костя, и она услышала в его голосе облегчение пополам с хронической усталостью. - Я буду через сорок минут. И, Изольда Павловна... выключите чайник и не подходите к утюгу. Пожалуйста.
Она с ужасом посмотрела на остывающий утюг на полу и на платье в виде месива. Откуда он знал?!
- Чует мое сердце, что-то у вас неладно, - словно прочитал её мысли Костя. - Я бегу.
Изольда повесила трубку.
Она тихонько сползла по стене и впервые за три дня расплакалась. Нет, не от горя. А от того, что больше не надо держать оборону в одиночку.
И да, у нее больше не было сережек. Зато у неё снова был «биограф».