— Доктор Морозова, вы что, в институте забыли, как пульс считается?
Слова, отточенные как скальпель, прошили гулкий коридор насквозь. Молодой врач-ординатор Анна замерла у открытой двери процедурной, сжимая в руке стопку свежих анализов. Бумаги слегка зашуршали. Она не видела профессора Седова — только его тень, резкую и длинную, падающую из кабинета заведующего отделением кардиологии на глянцевый пол. Но она узнала бы этот голос — низкий, холодный, с металлической ноткой презрения — из тысячи других.
— Сорок ударов в минуту у пациента с гипертрофией и жалобами на тахикардию? Это вы у него пульс мерили или у сонной саламандры? — продолжал Сергей Петрович Седов.
Из процедурной вышла заплаканная, бледная, как стенка, доктор Морозова. Она молча прошла мимо Анны, глядя в пол. Анна почувствовала, как у неё сами собой сжались кулаки. Это был уже третий «разбор полётов» за сегодня, и день только начался.
Анна Соколова, 26 лет, лучшая на курсе, золотая медалистка, попавшая по распределению в престижный Федеральный кардиологический центр «Пульс», мечтала о другом. Она мечтала о сложных случаях, о команде единомышленников, о передовых методиках. Вместо этого она получила казарменную дисциплину, устаревшие протоколы и систему обратной связи, построенную на публичном унижении. Критика здесь никогда не была про ошибки. Она была про личность. «Думать надо, Соколова, а не красивыми глазками хлопать!» — бросил ей как-то Седов на утренней пятиминутке, когда она осмелилась задать вопрос о новом препарате.
Она шла по коридору, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. Отделение благоухало стерильной чистотой, антисептиком и страхом. Страхом ошибиться. Страхом попасть под ледяной ливень сарказма Сергея Петровича. Страхом стать следующим объектом для «тонкой хирургической работы над профессиональной непригодностью», как он это сам называл.
Ключевой вопрос, который преследовал Анну с первого дня: как здесь можно работать? Как можно учиться, расти, когда любая попытка проявить инициативу встречается как покушение на устои, а любая ошибка — как моральный провал?
Её внутренний конфликт был глубже простого страха. Она боялась, что эта токсичная среда начнёт менять её саму. Что её амбиции, её желание стать первоклассным кардиологом, превратятся в желание просто выжить, не высовываясь. Она ловила себя на том, что начинает скрывать мелкие недочёты, перепроверяет десять раз то, что можно сделать за два, не из-за ответственности, а из-за паники. Она стала меньше говорить на планерках. И это молчание душило её изнутри.
Центральный конфликт настиг её в конце второй недели. Анне доверили вести относительно простого пациента, Игоря Васильевича, 68 лет, с нестабильной стенокардией. Он был добродушным, много шутил. Анна, нарушая неписанное правило «минимума личного контакта», могла задержаться у его койки на пять минут, чтобы просто поговорить. Она заметила, что его жалобы на «лёгкое покалывание» в правом подреберье не вписываются в типичную картину. ЭКГ была в норме, основные показатели — тоже. Но что-то её беспокоило. Она решила назначить дополнительное УЗИ органов брюшной полости и развернутый анализ на ферменты.
— Соколова! Ко мне! — голос Седова прозвучал как выстрел.
Она вошла в кабинет. Сергей Петрович, высокий, подтянутый мужчина с седыми висками и глазами цвета стали, не взглянул на неё, изучая её же назначения на мониторе.
— Объясните мне, доктор, — начал он нарочито спокойно, — вы у нас теперь и гепатолог, и гастроэнтеролог? У пациента стенокардия. Стандартный протокол. Какое отношение к его сердцу имеет его печень?
— Сергей Петрович, у него нетипичные жалобы, я просто хочу исключить…
— Вы хотите? — он наконец поднял на неё глаза. — Вы здесь не для того, чтобы хотеть. Вы здесь для того, чтобы выполнять. Вы распыляете ресурсы отделения на придуманные вами фантазии. У пациента ипохондрия, а у вас — синдром отличницы, которой мало работы с тем, что есть. Отменить. Все ваши «дополнительные» назначения. И если я ещё раз увижу такую самодеятельность, вы отправитесь дежурить в архив. Понятно?
Она вышла, чувствуя, как жгучие слёзы позора подступают к горлу. «Синдром отличницы». В её ушах звенело. Она отменила назначения. Через два дня Игоря Васильевича экстренно повезли в хирургию с диагнозом «острый инфаркт миокарда с атипичной абдоминальной симптоматикой». Он выжил, но период реабилитации был бы короче, если бы проблема была выявлена раньше.
На утренней планерке Седов разнёс в пух и прах дежурную бригаду за «пропуск симптомов». Про Анну и её отменённые назначения — ни слова. Она сидела, вжавшись в стул, и ловила на себе взгляд другого молодого ординатора, Марка. В его глазах она прочла не сочувствие, а то же самое тлеющее возмущение. Марк был талантливым диагностом, но после того, как Седов публично высмеял его идею о внедрении цифрового дневника пациента, замкнулся.
Неожиданный поворот случился неделю спустя. В отделение поступила известная телеведущая, Елена Витальевна. Сложный случай, сочетанная патология. Седов лично возглавил курацию. Анне и Марку поручили вести историю болезни и круглосуточный мониторинг. Они работали сутками, вылавливая малейшие изменения. И вот, анализируя данные холтера, Анна и Марк одновременно заметили странную, едва уловимую аритмию, которая не фиксировалась на стандартных ЭКГ и, по их мнению, могла указывать на риск внезапной остановки сердца. Но протокол Седова, утверждённый консилиумом, таких данных не предусматривал. Он был уверен в своей схеме лечения.
— Надо сказать, — тихо произнёс Марк, когда они вдвоём сидели за компьютерами в ординаторской глубокой ночью. За окном лил осенний дождь.
— Сказать Седову? — с горькой усмешкой закончила Анна. — Чтобы он спросил, не мерещится ли нам с тобой? Чтобы назвал это «синдромом параноидальных ординаторов»?
— Но если мы правы…
— А если нет? Нас вышвырнут отсюда. Меня — тем более. После истории с Игорем Васильевичем я на особом счету.
— Значит, промолчим? — в голосе Марка прозвучало разочарование. — И будем как все? Будем ждать, пока что-то случится, а потом кивать на «непредвиденные осложнения»?
Именно в этот момент Анна поняла, что стоит на кону. Не её место, не её карьера. На кону была её профессиональная совесть. Тот самый внутренний стержень, ради которого она шла в медицину. Страх перед Седовым боролся в ней с другим, более древним страхом — страхом стать соучастником.
Кульминация наступила на следующее утро. Елена Витальевне стало резко хуже. Давление упало, началась сильная одышка. Седов, бледный, но собранный, отдавал чёткие команды. В палате собралась вся реанимационная бригада. Анна и Марк стояли у стены, чувствуя себя бесполезными.
— Что с анализами? Давление падает, а причина не ясна! — рявкнул Седов на лаборантку.
И тут Анна почувствовала, как её сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно всем. Она увидела на мониторе те самые, едва заметные, но зловещие «пляшущие» зубцы. Риск фибрилляции был критически высок. Протокол Седова не срабатывал, потому что был направлен не на ту причину.
Внезапно для самой себя она сделала шаг вперёд. Голос дрожал, но звучал на удивление громко в гробовой тишине палаты.
— Сергей Петрович. Прошу прощения. Посмотрите, пожалуйста, на монитор. Здесь, в период между стандартными замерами. Это похоже на пароксизмальную желудочковую тахикардию. Мы… я заметила её в данных холтера. Но она не была отражена в сводке.
Наступила секунда абсолютной тишины. Все замерли. Седов медленно повернул голову. Его взгляд был неописуем. В нём было ярость, недоверие и в то же время — мгновенная клиническая оценка. Он посмотрел на экран. Потом резко отвернулся к пациентке.
— Готовьте дефибриллятор! Амиодарон, струйно! — скомандовал он, и в его голосе, впервые за всё время, что Анна его знала, была не злоба, а чистая, сконцентрированная профессиональная ярость на болезнь. Он не поблагодарил её. Не признал правоту. Он просто использовал её информацию.
Елену Витальевну спасли. Буквально через минуту после введения препарата у неё началась та самая фибрилляция, которую успели купировать готовым дефибриллятором.
Развязка наступила не мгновенно. На следующий день Анну вызвали к главному врачу. Она шла, ожидая самого худшего. Но в кабинете, кроме главврача, сидел и Седов. Он выглядел усталым.
— Доктор Соколова, — начал главврач. — Вчерашний случай… ваша внимательность, без сомнения, сыграла свою роль. Но нарушение субординации, самовольный анализ данных…
— Я не самовольничала, — перебила его Анна, к собственному ужасу. Она уже перешла границу, отступать было некуда. — Я пыталась действовать в рамках имеющихся возможностей для обратной связи. Но в нашем отделении критика возможна только в одном направлении — сверху вниз, и только в форме личного унижения. Это не помогает работе. Это заставляет бояться говорить. Я боялась. И чуть не стала соучастником трагедии.
Она выпалила это, не глядя на Седова, чувствуя, как горит лицо.
Главврач поднял брови. Седов молчал.
— Вам, Сергей Петрович, есть что добавить? — спросил главврач.
Седов долго смотрел в окно. Потом тяжело вздохнул.
— Нет. Всё сказано. Неверно, грубо, безответственно с её стороны… но сказано.
Анну не уволили. Но и благодарности не последовало. Однако что-то изменилось. Через несколько дней Седов на планерке, хмурясь, произнёс:
— Соколова, Марк. Ваша идея с цифровым дневником. Распишите подробнее. И… — он сделал паузу, будто слова давались ему физической болью, — …по поводу пациента Игоря Васильевича. Ваша настойчивость была обоснована. Я… не учёл нетипичность случая.
Это не было извинением. Это было констатацией факта. Но для Анны это прозвучало громче любой похвалы.
Финал был открытым. Система не рухнула в одночасье. Седов не превратился в доброго ментора. Он по-прежнему был резок, требователен и едок. Но личные выпады стали реже. Появилась осторожная, пока ещё неловкая, возможность обсуждать сомнения на совещаниях. Анна и Марк, объединённые пережитым, начали тихо, с других молодых коллег, создавать своё подпольное «общество взаимной проверки», где можно было безопасно задавать глупые вопросы и искать ошибки друг у друга.
Анна вышла вечером из центра. Дождь кончился. Воздух был холодным и чистым. Она всё ещё боялась. Боялась ошибиться, боялась его гнева. Но теперь этот страх был приглушён другим чувством — уважением к себе. Она не сломалась. Она нашла в себе силы сделать шаг, даже зная, что её могут раздавить. И система, эта монолитная, неповоротливая машина, дала микроскопическую трещину. Сквозь неё начал пробиваться свет.
Она шла домой, и её амбиции, помятые, но не сломанные, обретали новую, более жёсткую форму. Она всё ещё хотела стать первоклассным кардиологом. Но теперь она также хотела изменить ту среду, в которой этим кардиологам предстояло работать. И первый, самый трудный шаг, она уже сделала. Не с громкими лозунгами, а с одним тихим, дрожащим от страха, но прозвучавшим вовремя голосом.
Рекомендую к прочтению:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии!