Часть 10. Глава 97
– Олег Иванович!.. – в кабинет начальника прифронтового госпиталя ворвался его помощник, старший сержант Свиридов. Он влетел не просто так, а будто его вытолкнул в спину порыв ледяного январского ветра, с утра носящийся по территории части. Его лицо, обычно спокойное, сейчас выдавало растерянную спешку. – Вас там… срочно требуют!
Полковник медицинской службы Романцов весь преобразился в долю секунды. Будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем. Спокойная, чуть усталая сосредоточенность слетела с его лица, как маска, обнажив нервную, желчную сущность. Он резко откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло, а затем с силой стукнул костяшками кулака по столешнице. Удар был рассчитанным – не чтобы причинить себе боль, но чтобы звук, гулкий и тяжёлый, сразу дал понять, кто здесь хозяин.
– Сержант! – рявкнул он, и его голос, обычно глуховатый, прозвучал довольно громко. – Ты что себе позволяешь?! Забыл, с кем говоришь?! Это не пивная! Выйди вон и зайди снова! Как положено!
Свиридов замер на пороге, словно вкопанный. Вся его стремительность мгновенно испарилась. Он почувствовал, как горит лицо, а взгляд майора Багрицкого, сидящего в углу, будто пригвоздил его к полу. Не найдя слов, Костя лишь резко и немного неуклюже развернулся на каблуках и исчез за дверью, прикрыв её с почтительным шорохом, контрастирующим с недавним грохотом. В кабинете на секунду воцарилась тишина.
– Совсем распоясался, – с напускной, но мастерски сыгранной досадой произнёс Олег Иванович, проводя ладонью по столу, будто смахивая невидимую пыль. – Дисциплину забыл. Ничего, я приучу его к субординации.
Он обратился к своему гостю – подполковнику юстиции, следователю по особо важным делам Климу Андреевичу Багрицкому. Тот сидел неподвижно, вальяжно устроившись на стуле, и его ничего не выражающие глаза медленно перемещались с Романцова на дверь и обратно. Он пришёл минуть десять назад, как сам признался, «для налаживания взаимодействия» – стандартная, ни к чему не обязывающая формулировка. На деле же Багрицкий, как паук, раскидывал незримые нити своего расследования. Уголовное дело о мошенничестве обрастало деталями, и одной из ключевых фигур в нем вырисовывался заведующий хирургическим отделением, майор медицинской службы Соболев – виртуоз скальпеля и, по убеждению Клима Андреевича, столь же виртуозный махинатор. Следователь пришёл снова прощупать почву, оценить начальника госпиталя как союзника или препятствие, присмотреться к персоналу. И вот такая живая иллюстрация субординации.
В дверь постучали. Три чётких, выверенных удара.
– Войдите! – гаркнул Романцов, уже вернув себе маску командного спокойствия.
Дверь открылась, и на пороге снова возник Свиридов. Теперь он был образцом воинской выправки. Плечи расправлены, подбородок приподнят, взгляд устремлён в точку над головой начальника.
– Товарищ полковник! Разрешите доложить! – голос звенел, отчеканивая каждый слог.
– Докладывай, – кивнул Романцов, делая вид, что изучает бумаги.
– Вам срочный звонок из штаба направления. Дежурный офицер передал, что с вами желает говорить лично командующий.
– Что?! – Романцов вскочил так резко, что стул отлетел назад и грохнулся на пол. Его тело дёрнулось в спазме непроизвольного испуга. Все его театральные нервы и желчь куда-то испарились, сменившись чистым, животным страхом перед высшим начальством. – Простите, Клим Андреевич, вы уж извините… – забормотал он, уже хватая тяжёлую трубку рации, которую сержант почтительно положил перед ним.
– Ничего, ничего, Олег Иванович, – мягко, почти сочувственно произнёс Багрицкий, поднимаясь. – Я как раз закончил. Не буду мешать, – и он быстрыми, неслышными шагами вышел, оставив Романцова наедине с голосом, способным сломать карьеру одним словом.
Полковник замер на месте.
– Да, третий слушает! – выпалил он в трубку, и его голос неожиданно сорвался на фальцет. Пришлось прокашляться. Он выпрямился во весь рост, хотя по ту сторону провода этого видеть не могли. – Так точно, товарищ командующий! Никак нет… Да, понял. Сделаем всё возможное и невозможное… То есть… так точно! Будет выполнено! – где-то в подсознании, помимо воли, всплыли кадры из старого фильма – как маршалы, бледные как полотно, докладывали Сталину. Мозг выдал единственно верный, как ему казалось, алгоритм: когда говорит само воплощение власти, нужно замереть, вытянуться и внимать.
Романцов выслушал ещё несколько лаконичных, рубленых фраз, глухо бросил в трубку:
– Так точно! Слушаюсь! – и медленно, с ощущением, что только что разгрузил вагон угля, опустил трубку. Ладонь была влажной. Теперь, после короткой паузы, чтобы собраться, он снова позвал помощника:
– Сержант!
Свиридов появился, будто не отходил от двери.
– Немедленно. Вызови ко мне майора Соболева. Срочно!
– Товарищ полковник, он, возможно, в операционной. Только что из медицинской роты прибыл транспорт…
– Бегом! – заорал Романцов. Его лицо исказила гримаса не просто гнева, а какого-то исступлённого, панического нетерпения. Помощника снова, будто ураганным порывом, вымело из кабинета.
Пока Романцов после тяжёлой контузии проходил лечение в столичном госпитале, Костя Свиридов позволил себе маленькую, наивную надежду. Он думал, что полковник за это время переосмыслит, остынет и забудет про те самые «пасквили» – едкие, ироничные зарисовки из жизни госпиталя, которые Костя тайком писал и отправлял для публикации в интернете. В них было всё: и смешные случаи с новобранцами-санитарами, и бюрократический абсурд службы, и горькая правда о буднях, где героизм соседствовал с глупостью, а милосердие – с раздражением. Во всех заметках Олег Иванович был прорисован в таком глупом виде, что мама не горюй.
Но надежда растаяла, как первый ноябрьский снег на тёплой земле. Вернувшись, Олег Иванович не просто продолжил относиться к помощнику с холодной неприязнью – его взгляд стал тяжелее, оценивающе-опасным. Он видел в сержанте не просто нерадивого подчинённого, а смутьяна, внутреннего врага, который мыслит и видит слишком много. Костя уже мысленно составлял новый рапорт о переводе в стрелковую часть. Желание оказаться на передовой, где всё ясно, где враг виден в прицел, а не прячется за бумагами и званиями, в нём не угасало. Это было бегство, да. Но бегство в пекло казалось честнее, чем жизнь в этой тыловой трясине под взглядом человека, который считает тебя предателем.
Однако мысль о рапорте Свиридов отмёл, едва она родилась. Он вспомнил тот вечер, когда к Романцову пожаловал один из штабных деятелей и неожиданно выступил на стороне «писателя», сказав, что трогать его ни в коем случае нельзя, – так сильно эти «записки» полюбились многим офицерам в штабе и далеко за его пределами.
Свиридов нашёл майора Соболева в предоперационной. Тот стоял у раковины, тщательно, до красноты, отмывая руки. Лицо хирурга было уставшим, на белом халате алели пятна.
– Товарищ майор. Вас срочно требует к себе полковник Романцов.
Дмитрий не обернулся. Замедлил движения.
– Сейчас? – спросил он глухо. – Только что закончил, впереди ещё одна операция.
– Приказано явиться немедленно, – сухо, по-уставному, повторил Свиридов. Ему стало неловко.
Майор не стал ничего больше спрашивать. Молча снял халат, сбросил в металлическую ёмкость для грязного белья, тяжёлыми шагами подошёл к вешалке и накинул на плечи офицерскую куртку на меховой подкладке. На улице стояла настоящая, злая январская зима. За последнюю неделю температура рухнула, ночами доходило до минус двадцати, и выпавший снег уже не таял, а лишь смерзался в жёсткий, колкий наст. Хирург застегнул «молнию» и, кивнув Свиридову, зашагал по длинному коридору к выходу. Его фигура в дверном проёме на миг вырисовывалась темным силуэтом на фоне ослепительно белого снега за окном, а затем растворилась в холодном свете короткого зимнего дня.
Романцов встретил Соболева настороженным, нервным взглядом, исподлобья. Он стоял и что-то напряженно рассматривал на большой карте, висевшей на стене. На ней не было никаких военных обозначений, стрел и значков – это была обычная, как их прежде называли, «пятивёрстка», сотворённая сержантом Свиридовым на старом цветном струйном принтере, привезённом когда-то с гуманитарной помощью. Поскольку больших листов под рукой не имелось, находчивый помощник распечатал карту на альбомных листах А4, а потом тщательно склеил скотчем. Получился лоскутный, но детальный памятник местности, который теперь висел в кабинете.
Услышав скрип двери, Романцов медленно обернулся. Его лицо было нервным, в глазах – бессонная ночь и металлический отблеск только что полученного приказа.
– Дмитрий, заходи, присаживайся, – сказал он официальным, лишённым теплоты тоном, кивнув на стул.
– Здравия желаю, товарищ полковник, – откликнулся Соболев, снимая куртку и устало располагаясь. В кабинете было душно.
– Тут дело такое… – заговорил Романцов, отходя от карты и садясь за стол. Он трижды коротко, судорожно дёрнул головой в сторону левого плеча, будто сбрасывая невидимую тяжесть. Эта странная привычка, как уже знал военврач, выдавала у полковника высшую степень глубокой озабоченности и внутреннего напряжения. Она появилась у него после недавней контузии; прежде её не было. «Напоминает синдром Туретта», – подумал Соболев, когда увидел это впервые. Но его медицинское предположение не сбылось: люди с таким заболеванием обычно страдают не только двигательными, но и голосовыми тиками, Олег Иванович же ничего к своим подёргиваниям не добавлял. Это был чистый, сжатый нервный импульс, телесный крик уставшей психики.
– Слушай меня внимательно, Дмитрий Михайлович, – голос Романцова стал низким, официальным и тяжёлым. Ничего хорошего он не предвещал. – Мне только что звонил лично командующий оперативным направлением. Сказал, что в тридцати километрах к юго-востоку от села Перворецкое нашими расчётами, двумя ракетами, выпущенными из зенитного ракетного комплекса С-300, сбит вражеский истребитель F-16. Лётчик успел катапультироваться. Это случилось примерно три часа назад, на рассвете. Перед нашим госпиталем поставлена особая задача: выделить и отправить немедленно медицинскую бригаду для взаимодействия с группой захвата…
– Простите, Олег Иванович, можно вопрос? – осторожно перебил Соболев. В его голосе звучало не столько неповиновение, сколько профессиональное недоумение.
Романцов вспыхнул было – как же: подчинённый перебивает в такой момент! – но, сглотнув ком раздражения, вспомнил, что перед ним не просто офицер, а тот, кому он доверял госпиталь на время своих отлучек, чьи руки спасли не одну сотню жизней. Он подавил желание рявкнуть.
– Ну? – буркнул недовольно.
– Зачем он вообще понадобился, этот лётчик? Живой? К своим всё равно выйти не сможет, – Соболев указал пальцем в сторону карты. – Линия фронта от Перворецкого – на расстоянии более шестидесяти километров по прямой, а вокруг лесные массивы и болота. Блуждать будет до замерзания.
– Дима… – Романцов понизил голос почти до шёпота, встал и приблизился, нависая над сидящим хирургом. – Что я тебе всё должен разжёвывать и в рот класть, а? Есть информация, что тот лётчик – не простой какой-нибудь нацик, спешно переученный в НАТО по ускоренной программе «взлёт-посадка», а самый настоящий ас, целый полковник американских ВВС. Кадровый. С опытом.
– Ого, – удивлённо, почти непроизвольно поднял брови Соболев. – Этому что здесь понадобилось?
– То же, что и всем остальным «гостям» из них, – с горькой усмешкой ответил Романцов. – Приехали делить «незалежную». Но не в этом суть.
– Да я не об этом, Олег Иванович. В чисто военном смысле что? Решил почувствовать адреналин, фронтовую романтику? Или задание было особое?
– Вот сам об этом у него и спросишь, если… возможность представится, – многозначительно протянул полковник.
– Не понял? – Соболев нахмурился, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
– Товарищ майор! – не сдержался наконец Олег Иванович. – Чего ты не понял-то?! Лично возглавишь медицинскую бригаду для оказания помощи сбитому вражескому лётчику. Если потребуется, конечно. В случае состояния, угрожающего жизни, – вези прямо сюда, в реанимацию. Если нет – оказываете неотложную помощь на месте, стабилизируете, а дальше пусть спецназовцы везут его, куда следует. Это не просьба, а приказ командования.
– Есть, товарищ полковник, – наконец произнёс Соболев глухим, недовольным голосом. Он смотрел в пол. – Разрешите вопрос?
– Ну? – Романцов отвернулся к окну, за которым кружила снежная крупа.
– Почему я? Бригаду можно сформировать из новых дежурных хирургов, Беленко и Коваля. Вот пусть опыта и набираются.
Романцов медленно повернулся. Он подошёл вплотную, наклонился и опять зашептал, почти беззвучно, одними губами:
– Потому что, Дмитрий… Потому что тобой слишком сильно, пристально интересуется следователь Багрицкий. И я вот как рассудил: если майор Соболев спасёт жизнь этому важному лётчику, то это будет ему не просто плюс в личное дело. Это будет весомый аргумент. Мощный такой довесок ко всему, что ты сделал раньше. И если вдруг у Клима Андреевича «отыщется» нечто эдакое, способное тебе навредить, то у высшего командования будет собственное, независимое мнение. И будет оно таким: Соболев – врач с золотыми руками, герой-спасатель, а не… ну, ты понял. Для тебя же стараюсь, Дима. Вытаскиваю.
Соболев поднял глаза. Взгляды их встретились. В глазах Романцова он увидел не лицемерие, а сложную, усталую смесь – вынужденную хитрость, офицерскую солидарность и почти отцовскую тревогу.
– Так точно, понял, – тихо ответил Соболев.
– Всё, – Романцов выпрямился, снова став официальным и сухим. – Иди к Свиридову, у него координаты места сбора, маршрут и связь с группой. Бригаду собери на своё усмотрение. Водителем возьми Раскольникова. И… с Богом!
Соболев встал, взял под козырёк, развернулся и вышел, оставив полковника наедине с лоскутной картой и тяжёлым грузом принятого решения, которое могло как спасти человека, так и бросить его в самое пекло.