Анализ крови пришел в четверг, около трех дня. Я стоял на парковке возле поликлиники, смотрел на экран телефона и не понимал, что делать с руками. Они вдруг стали чужими, ватными. Конверт с результатами лежал в кармане куртки — я его даже не открывал, сразу попросил электронную версию.
«Вероятность отцовства: 0%»
Шесть символов. Ноль и процент. Вот и всё.
Машины ехали мимо, люди спешили куда-то, кто-то смеялся в телефон. А я стоял и пытался вспомнить, как дышать. Пять лет. Милана только в сентябре пошла в первый класс. Я учил её завязывать шнурки, читать по слогам, она засыпала у меня на плече, когда мы возвращались с дачи. Я знал, какие мультики она любит, что терпеть не может манную кашу, что боится грозы и тогда забирается ко мне под бок.
Нет, не ко мне. К чужому дяде, который пять лет играл в папу.
Я сел в машину, завел мотор. Руки тряслись. Нужно было ехать — но куда? Домой? К жене? К Оксане, которая девять лет назад стояла в загсе в белом платье и клялась... Господи, в чём она клялась? Я даже не помню слов. Помню только, как она улыбалась, как сжимала мою руку. Как через два года сказала, что беременна, и я плакал от счастья. Да, плакал — первый раз в жизни от радости.
Поехал не домой. Через весь город, в промзону, где у друга автосервис. Витёк был один, возился с каким-то джипом.
— Слушай, дай закурить, — сказал я с порога.
Он обернулся, вытер руки о комбинезон.
— Ты же не куришь лет семь.
— Дай, говорю.
Мы вышли на улицу, он протянул пачку. Я затянулся — закашлялся сразу, противная горечь во рту, голова закружилась.
— Что стряслось?
— Милана не моя.
Витёк замер с сигаретой на полпути к губам.
— То есть как?
— А вот так. Тест сделал. Ноль процентов. Понимаешь? Ноль.
Он выругался, бросил сигарету, растоптал.
— Ты уверен? Может, ошибка?
— Платная клиника. Я три разных анализа сдавал, три лаборатории. Все три — одинаковый результат.
Я сам не знал, зачем приехал сюда. Что я хотел услышать? Что всё наладится? Что это просто сон? Витёк молчал, смотрел куда-то в сторону, на ржавые гаражи напротив.
— Слушай, а ты... как вообще решил проверить?
Вот это был правильный вопрос. Тот самый, который я задавал себе последние три недели. Всё началось со случайности — глупой, идиотской случайности. Милана заболела в октябре, сильно, температура под сорок, педиатр дала направление на анализы. Я повел её сам, Оксана на работе задерживалась. И пока мы сидели в очереди, медсестра спросила группу крови. Я сказал — вторая положительная. У меня вторая, у Оксаны тоже.
Медсестра посмотрела в карту, нахмурилась.
— У девочки четвертая.
— Ошибка, наверное, — сказал я тогда.
Она пожала плечами. А я вечером полез в интернет. И узнал, что если у обоих родителей вторая группа, у ребенка может быть только первая или вторая. Четвертая — невозможна.
Первую неделю я убеждал себя, что в роддоме напутали. Что карту перепутали, анализ неправильно сделали. Сдал свою кровь ещё раз — вторая положительная. Милану тоже проверил, в другой лаборатории. Четвертая. Потом начал замечать детали. Милана смуглая, кареглазая. Я светлый, глаза серые. Оксана русая, с зелеными глазами. Откуда у неё эти южные черты? Всегда думал, что в бабушку, в Оксанину маму. Но бабушка-то тоже светлая.
И вот я заказал тест ДНК. Втайне ото всех. Ватной палочкой мазнул по щеке у спящей Миланы, свой материал собрал. Отвез в лабораторию за три тысячи километров, в другом городе — чтоб наверняка, чтобы никто случайно не узнал. Потом ещё два теста, в разных местах.
Три раза — ноль процентов.
— Господи, Макс, — Витёк достал новую сигарету, закурил нервно. — И что теперь?
— Не знаю.
— Ты с ней говорил?
— Нет.
— Может, изнасилование было? Может...
— Витя, да какое изнасилование? Она мне ничего не рассказывала. Девять лет вместе, и ни слова.
Мы помолчали. Где-то рядом грохнул металл, кто-то матерился. Обычные звуки промзоны, серой ноябрьской Москвы.
— Она сегодня дома? — спросил Витёк.
— Должна быть.
— Может, сначала остынешь? Переночуешь где-нибудь, соберешься с мыслями?
Я покачал головой. Нет, хватит. Три недели я собирался с мыслями. Три недели смотрел на Оксану и думал: скажи мне, скажи сама. Признайся. Попроси прощения. Но она молчала. Собирала Милану в школу, готовила ужин, спрашивала, как дела на работе. Будто ничего не происходило. Будто я не умирал от этого знания каждую секунду.
Домой я приехал в шестом часу. Припарковался во дворе, поднялся на четвертый этаж. Ключ в замке провернулся как-то особенно громко. В прихожей пахло жареным луком — Оксана готовила что-то на кухне. Из комнаты доносился голос Миланы, она пела песенку, какую-то детскую.
— Макс, ты? — крикнула Оксана. — Ужин почти готов!
Я молча снял ботинки, повесил куртку. Прошел на кухню. Она стояла у плиты, помешивала что-то в сковороде. Джинсы, серая кофта, волосы собраны в хвост. Обычная. Моя жена. Мать моего... нет, не моего ребенка.
— Что так рано? — она обернулась, улыбнулась. Потом всмотрелась в моё лицо, и улыбка исчезла. — Что случилось?
Я достал из кармана телефон, открыл файл с результатами анализа, протянул ей.
— Вот что случилось.
Она взяла телефон. Я видел, как она читает, как бледнеет, как пальцы начинают дрожать.
— Макс, это...
— Четвертая группа крови, — сказал я. Голос звучал странно, чужо. — У нас с тобой вторая. У Миланы — четвертая. Ты вообще биологию в школе учила?
Телефон выпал из её рук, упал на кафель. Экран треснул — такая мелочь, а я почему-то отметил.
— Я могу объяснить...
— Объясни. Пять лет, Оксана. Пять лет я растил чужого ребенка.
— Она не чужая! — крикнула она. — Милана — наша дочь!
— Моя дочь?! У меня нет дочери! Понимаешь?! Нет!
Я не хотел кричать. Дал себе слово — не кричать, не устраивать истерик. Но слова вырывались сами, как гной из раны.
— Макс, прошу, давай поговорим спокойно...
— Спокойно? Ты девять лет молчала! Девять лет врала мне! И хочешь поговорить спокойно?
— Мам, пап, что происходит? — в дверях появилась Милана. Большие карие глаза, испуганное лицо. Она прижимала к груди куклу.
Оксана бросилась к ней.
— Солнышко, иди в комнату, поиграй, хорошо? Мы с папой просто... немного поговорить должны.
— Но вы кричите...
— Всё хорошо. Иди, пожалуйста.
Милана посмотрела на меня. Я отвернулся. Не мог смотреть на неё. Она ушла, тихо прикрыв дверь.
— Садись, — Оксана говорила тихо, но я слышал — у неё подкашивались ноги. — Пожалуйста, сядь. Я всё расскажу.
Мы сели за стол. Она налила воды из кувшина, выпила залпом. Руки тряслись так, что стакан стучал о край стола.
— Это было... — она начала, запнулась. — Господи, как это говорить... Это было десять лет назад. Мы тогда разошлись на два месяца, помнишь?
Помнил. Она уехала к матери в Самару. Мы поссорились из-за ерунды, из-за того, что я пропадал на работе. Она сказала, что ей нужно подумать, и уехала. Я думал, что потерял её навсегда.
— Там был один человек, — продолжала Оксана. Слезы текли по её щекам, но она не вытирала. — Старый знакомый. Мы встретились случайно, он поддержал меня... Макс, это была ошибка. Одна ночь, всего одна...
— И ты забеременела.
— Я не знала. Клянусь, я не знала! Когда вернулась к тебе, когда мы помирились... Я думала, что это от тебя. Честное слово, я была уверена!
Я засмеялся. Смех получился какой-то лающий, истеричный.
— Уверена? Серьёзно? Ты спала с другим и думала, что...
— Я хотела, чтобы это был ты! — выкрикнула она. — Понимаешь? Я так хотела, что убедила себя! А когда Милана родилась... я увидела, что она на него похожа, но решила промолчать. Потому что боялась. Боялась тебя потерять, боялась, что ты уйдешь...
— Кто он?
— Макс...
— Кто, я спрашиваю?!
— Денис. Денис Соколов. Мы вместе учились в университете.
Фамилия ничего мне не говорила. Я никогда его не видел, не слышал. Призрак из прошлого, который вдруг оказался отцом ребенка в моей семье.
— Он знает?
Оксана помотала головой.
— Нет. Мы не общаемся. Вообще. С того момента я его ни разу не видела.
Я встал. Нужно было уйти отсюда, пока я не наделал глупостей. Пока не разнес к чертям всю эту кухню, всю эту квартиру, всю эту поддельную жизнь.
— Макс, подожди! Куда ты?
— Мне всё равно.
— Прошу, не уходи! Давай обсудим, давай решим, что делать!
Я обернулся на пороге.
— Знаешь, что самое отвратительное? Не то, что ты изменила. Даже не то, что родила чужого ребенка. А то, что молчала. Пять лет смотрела, как я её люблю, как воспитываю, как называю дочкой — и молчала. Каждый день врала мне просто фактом своего молчания.
— Я не могла сказать! Я...
— Ты могла. Но предпочла сохранить комфорт. Свой комфорт.
Я вышел из квартиры, и за спиной раздался её крик, потом плач. Но я не обернулся.
На улице стемнело. Ноябрьский вечер, мокрый снег начал липнуть к асфальту. Я сел в машину и поехал наугад. Через полчаса оказался на Воробьевых горах, припарковался на смотровой площадке. Внизу простиралась Москва — огни, дома, дороги. Где-то там, в одной из квартир, плачет женщина, которую я любил. И девочка, которую я считал дочерью.
Телефон разрывался от звонков. Оксана, Оксана, опять Оксана. Я сбросил вызов, отключил звук.
Что теперь? Развод? Конечно, развод. Но как это сделать, когда в доме ребенок? Милана не виновата ни в чём. Она привязана ко мне, называет папой, бежит навстречу, когда я прихожу с работы. Как ей объяснить, что я ухожу? Что её папа на самом деле — какой-то Денис Соколов, которого она никогда не видела?
Я не знал. Впервые в жизни я абсолютно не знал, что делать дальше.
Вышел из машины, подошел к ограждению. Холодный ветер хлестал в лицо, сносил шапку. Внизу мерцала река, черная вода под мостами. И вдруг я подумал: а что, если спрыгнуть? Просто шагнуть вперед и закончить весь этот кошмар? Но тут же усмехнулся собственной мысли. Нет, я не из таких. Слишком злой, чтобы сдаваться.
Где-то далеко завыла сирена. Я закурил — уже не кашлял, организм быстро вспомнил старую привычку. Пепел падал в темноту, исчезал.
Может, Витёк прав. Нужно время. Нужно остыть, всё взвесить. Но сколько времени? День? Неделю? Год? Ничего не изменится. Милана всё равно останется чужой. А Оксана — лгуньей.
Телефон завибрировал. Сообщение от жены: «Макс, прости. Прости меня, пожалуйста. Я не хотела так. Я люблю тебя. Милана спрашивает, где ты. Что мне ей сказать?»
Я швырнул телефон в машину, захлопнул дверь. Что сказать? Понятия не имею. Правду? «Папа узнал, что ты не его дочка, поэтому собирает вещи»? Ложь? «Папа уехал в командировку»? Как вообще разговаривать с пятилетним ребенком о таких вещах?
Вернулся домой поздно ночью. Половина второго, квартира темная. Я открыл дверь максимально тихо, прошел в спальню. Оксана лежала поверх одеяла, в той же одежде, лицо опухшее от слез. Спала — или притворялась.
Я взял подушку, плед, пошел в зал. Лег на диван. Долго смотрел в потолок, считал трещины на побелке.
Завтра суббота. Обычно мы ездим с Миланой в парк, в зоопарк, куда-нибудь. Она ждет этого всю неделю. Но как я могу поехать теперь? Как я могу сидеть рядом с ней, держать за руку, покупать мороженое — зная, что всё это фальшь?
Под утро я всё-таки заснул. Проснулся от звуков на кухне — Оксана готовила завтрак. Я встал, умылся, оделся. Вышел в коридор — навстречу выскочила Милана.
— Пап! — она кинулась ко мне, обняла за ноги. — А я думала, ты не придешь!
Я замер. Её руки на моих коленях, теплые, доверчивые. Она смотрела снизу вверх, улыбалась.
— Пап, мы сегодня в зоопарк?
Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.
— Милана, иди кушать, — окликнула Оксана из кухни. Голос осторожный, надломленный.
Девочка убежала. Я постоял ещё немного, потом пошел следом. Сел за стол, налил кофе. Оксана поставила передо мной тарелку с омлетом, но я не притронулся.
— Макс, — она села напротив, сцепила руки. — Мне так жаль. Я понимаю, что прощения не заслуживаю, но...
— Мне нужно время, — перебил я. — Просто дай мне время подумать.
Она кивнула, вытерла слезы.
В выходные я уехал на дачу. Один. Сказал, что нужно подготовить дом к зиме, закрыть воду. На самом деле просто сбежал. Два дня провел там, в холоде и тишине. Колол дрова, чинил крышу, пил водку вечерами. Пытался не думать, но мысли лезли в голову, как черви.
И главная мысль была простой и жестокой: я больше не могу жить с этой женщиной.
В понедельник я вернулся в город. Сразу с дачи поехал в офис к адвокату — Витёк дал контакты, сказал, что мужик толковый, по разводам специализируется. Офис на Тверской, двадцатый этаж, панорамные окна. Адвокат оказался моложе, чем я ожидал, лет тридцати пяти, в дорогом костюме.
— Значит так, Максим Андреевич, — он листал какие-то бумаги, не глядя на меня. — Ребенок записан на вас?
— Да. В свидетельстве о рождении я указан как отец.
— Хорошо. То есть плохо, конечно, но юридически — вы отец. Даже если биологически нет. Понимаете расклад?
Я не понимал ничего. Сидел в этом стерильном кабинете, смотрел на город за окном и чувствовал, как всё внутри сжимается в тугой ком.
— Алименты платить придется, — продолжал адвокат. — Факт отцовства можно оспорить через суд, но это долго, месяцев шесть минимум. И не факт, что получится — если вы знали о том, что ребенок не ваш, и всё равно записали на себя...
— Я не знал!
— Вот это и придется доказывать. Нужны свидетели, доказательства того, что супруга скрывала информацию. В общем, геморрой тот ещё.
Он говорил сухо, деловито, как будто обсуждал покупку машины, а не развал моей жизни. Я встал.
— Подготовьте документы. Я подпишу всё, что нужно.
Вышел на улицу — Москва гудела, как улей. Час пик, толпы людей, все куда-то спешат, торопятся. У всех свои дела, свои проблемы. И никому нет дела до того, что у меня внутри всё горит.
Поехал на работу. Попытался сосредоточиться на проектах, но не получалось. Буквы в документах плыли, цифры не складывались. Начальник вызвал в кабинет.
— Максим, что с тобой? Ты третью неделю как не в себе. Клиенты жалуются.
— Извините, Анатолий Петрович. Личные проблемы.
— Разбирайся. Но быстро. Или возьми отпуск, если не можешь работать.
Отпуск. Да, может, и правда взять отпуск? Уехать куда-нибудь, забыться... Но от себя не убежишь.
Вечером вернулся домой поздно, специально. Надеялся, что Милана уже спит. Но она сидела в гостиной, в пижаме с зайчиками, смотрела мультики.
— Пап! — она соскочила с дивана. — А я тебя ждала!
— Милана, уже поздно. Иди спать.
Моя интонация была резкой, я сам это услышал. Она замерла, нижняя губа задрожала.
— Ты на меня сердишься?
— Нет, просто... устал очень. Давай завтра поговорим, хорошо?
Из кухни вышла Оксана. Лицо осунувшееся, круги под глазами. Она взяла дочь за руку.
— Пойдем, солнышко. Папа правда устал.
Когда они ушли в детскую, я рухнул на диван. Включил телевизор — какие-то новости, катастрофы, политика. Выключил. Тупо уставился в стену.
— Макс, — Оксана вернулась, села в кресло напротив. — Нам нужно поговорить. О Милане. Ты же видишь, она чувствует... что-то не так.
— А что я должен делать? Притворяться, что всё в порядке?
— Нет, но... она ребенок. Ей страшно. Она спрашивает, почему ты на неё не смотришь, почему не обнимаешь...
Я вскочил.
— Потому что я не могу! Понимаешь? Физически не могу! Я смотрю на неё и вижу... твою ложь. Твою измену. Этого чёртова Дениса!
— Тише! Она услышит!
— Пусть слышит! Пусть знает, какая у неё мать!
Оксана тоже вскочила, лицо перекосило.
— Знаешь что, Макс? Да, я ошиблась! Да, я согрешила! Но это было десять лет назад! Одна ночь! И с тех пор я была верна тебе, я старалась быть хорошей женой, я...
— Ты врала! Каждый день, каждую секунду! Ты смотрела, как я укладываю её спать, как учу читать, как радуюсь её первым шагам — и молчала!
— Потому что боялась тебя потерять!
— А я потерял себя! — заорал я. — Пять лет моей жизни! Понимаешь? Это не вернуть!
Дверь в детскую приоткрылась. Милана стояла на пороге, заплаканная, прижимала к груди плюшевого медведя.
— Не ссорьтесь, — прошептала она. — Пожалуйста...
Мир остановился. Я смотрел на эту маленькую девочку, на её мокрые щеки, дрожащие губы — и внутри что-то треснуло окончательно. Развернулся, схватил куртку, ключи от машины.
— Я ухожу.
— Куда? Макс!
Но я уже выбегал за дверь. Спустился по лестнице, потому что лифта ждать не было сил. На улице накрапывал дождь, холодный, противный. Сел в машину, завел мотор.
Поехал к родителям. Они живут на другом конце Москвы, в старой хрущевке, где я вырос. Мать открыла дверь в халате, отец сидел перед телевизором с газетой.
— Максим? Что случилось? — мать сразу всё поняла по моему лицу.
Я рассказал. Всё, от начала до конца. Они слушали молча, мать всхлипывала, отец сжимал кулаки.
— Эта... — отец выругался. — Я всегда говорил, что с этой Оксаной что-то не так!
— Пап, не надо...
— Да как она могла! Обманывать тебя, обманывать нас! Мы Миланку любили, как родную внучку!
— Она не виновата, — вдруг сказала мама. — Ребенок ни в чём не виноват.
— При чём тут это? — отец вскинулся. — Он обязан с чужим ребенком возиться теперь?
— Она для него пять лет дочкой была...
Они заспорили. Я сидел на кухне, пил чай, которого не чувствовал. За окном чернела ноябрьская ночь. Где-то там, в другом конце города, в нашей квартире, Милана, наверное, плачет. А Оксана... что Оксана? Жалеет? Или злится на меня за то, что я всё разрушил?
Остался ночевать в своей старой комнате. Она почти не изменилась — те же обои, тот же письменный стол. Только постеры сняли. Лежал, смотрел в потолок, и вдруг вспомнил: когда Милане было три года, она упала на детской площадке, разбила коленку. Я нёс её на руках домой, она рыдала, я говорил, что всё будет хорошо, что папа рядом.
Папа.
Я был для неё папой. Настоящим, единственным. А теперь?
Утром мать разбудила меня рано, сунула в руки телефон.
— Оксана звонит. Пятый раз уже.
Я взял трубку.
— Макс, умоляю, приезжай. Милана... она не ест, не спит. Просит тебя. Говорит, что это она виновата, что ты из-за неё ушел...
Сердце ухнуло вниз.
— Я... сейчас приеду.
Повесил трубку. Мать смотрела на меня.
— Езжай, сынок. Разберетесь как-нибудь. Главное — чтобы ребенок не страдал.
Я приехал через полчаса. Милана сидела на полу в гостиной, обняв колени. Увидев меня, вскочила, но не побежала навстречу — застыла, неуверенная.
— Пап... ты вернулся?
Я присел перед ней, посмотрел в эти карие глаза. Чужие глаза. Но она смотрела на меня так, будто я был её целым миром.
— Милана, послушай. То, что происходит между мной и мамой... это не твоя вина. Совсем. Понимаешь?
Она кивнула, но я видел — не верит.
— Я тебя люблю, — сказал я. И это была правда. Несмотря ни на что. — Но мне нужно... уехать на какое-то время.
— Насовсем?
— Не знаю.
Она заплакала тихо, безутешно. Я обнял её — последний раз, как дочь. Потом встал и посмотрел на Оксану. Она стояла у окна, худая, измученная.
— Документы на развод подписывай у адвоката, — сказал я. — Алименты буду платить до совершеннолетия. Это... это всё, что я могу.
— Макс...
— Нет. Всё сказано.
Я собрал вещи за двадцать минут. Два чемодана — вот и вся моя жизнь. На пороге обернулся. Милана стояла рядом с матерью, держала её за руку. Маленькая девочка, которая никогда не поймет, почему папа ушёл.
Но я не мог простить. Не мог жить с этим грузом, с этим знанием. Может, это делало меня слабым. Или наоборот — честным перед самим собой.
Закрыл дверь. Спустился вниз. Села в машину и поехал прочь — от квартиры, от жены, от чужого ребенка, которого всё ещё любил.
Снег валил густо, залепляя стекло. Я включил дворники и растворился в потоке машин, в сером ноябрьском городе, где каждый несёт свою боль и учится жить с ней дальше.