Я стоял у двери её кабинета и слышал смех. Её смех — тот самый, который когда-то был только моим. Теплый, раскатистый, с этими характерными нотками, будто она вот-вот захлебнется от счастья. Двенадцать лет я просыпался под этот смех по выходным, когда Таня читала что-то смешное в телефоне, лежа рядом со мной.
Сейчас она смеялась для него.
Матовое стекло в двери искажало силуэты, но я видел достаточно. Две фигуры — слишком близко друг к другу. Его рука на её плече. Нет, ниже. На талии. Таня откинула голову назад, волосы рассыпались по его руке. Я знал эту позу. Знал каждый изгиб её тела, каждый жест.
— Павел Георгиевич, вы невозможны, — донеслось сквозь дверь.
Её голос. Игривый. Кокетливый. Я не слышал этих интонаций... сколько? Года три? Четыре?
Пакет с обедом дрожал в моей руке. Я сам приготовил этот чертов плов, встал в шесть утра, потому что она вчера сказала, что скучает по моей стряпне. "Принеси мне что-нибудь на работу, Антош, — попросила она, целуя меня в щеку перед сном. — А то в столовой одна гадость".
Антош. Так меня звали только два человека в мире: мама и Таня.
Я толкнул дверь.
Они отскочили друг от друга, как школьники, застуканные за курилкой. Павел Георгиевич — высокий, подтянутый, седина у висков придавала ему солидности, — поправил галстук и сделал шаг назад. Таня вскинула руку к волосам, быстро убрала прядь за ухо. На её щеках горел румянец.
— Антон? — её глаза расширились. — Что ты здесь делаешь?
Что я здесь делаю. Отличный вопрос.
— Принес тебе обед, — я поставил пакет на стол, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Плов. Помнишь, ты просила?
Тишина растянулась на несколько секунд. Павел Георгиевич покашлял, взял со стола какую-то папку.
— Татьяна Олеговна, давайте продолжим обсуждение проекта после обеда. Мне как раз нужно... — он не закончил фразу, кивнул мне и вышел, прикрыв дверь.
Мы остались вдвоем. Таня смотрела на меня, потом на пакет, потом снова на меня. Её пальцы теребили ручку на столе.
— Ты мог позвонить, — произнесла она наконец.
— Хотел сделать сюрприз.
— Ну вот, сделал.
Я смотрел на неё и пытался понять — когда? Когда моя жена превратилась в эту элегантную незнакомку в строгом сером платье и туфлях на шпильке? Когда она начала так краситься, подводить глаза, красить губы этой яркой помадой? Дома она ходила в растянутых джинсах и моих футболках, волосы собирала в хвост, лицо умывала только водой.
— Я помешал? — спросил я.
— Не говори глупости. Мы обсуждали проект нового торгового центра. Павел Георгиевич — главный архитектор, я веду документацию, нам нужно много согласовывать.
Согласовывать. Я видел, что они согласовывали.
— Понятно.
— Антон, — она встала из-за стола, подошла ближе. Я почувствовал её духи. Новые. Раньше она носила легкий цветочный аромат, который я дарил ей на каждый Новый год. Это был густой, терпкий запах — дорогой, взрослый. — Ты себя странно ведешь. Что случилось?
Что случилось. Хороший вопрос.
Я женился на Тане, когда мне было двадцать четыре. Она работала бухгалтером в маленькой фирме, я только-только защитил диплом инженера. Мы снимали однушку на окраине, ели дошираки, мечтали о будущем. О детях. О доме. О совместных путешествиях.
Сейчас мне тридцать шесть, ей тридцать четыре. Мы так и живем в съемной квартире, только уже в двушке, поприличнее. Детей нет — сначала откладывали, потом она сказала, что не готова, потом просто перестали об этом говорить. Дом мы не купили — цены росли быстрее, чем наши зарплаты. Путешествовали один раз за границу, пять лет назад, в Турцию — и то в кредит.
Три года назад Таня устроилась в эту строительную компанию. Крупную, с перспективами, как она говорила. Начинала помощником, быстро выросла до ведущего специалиста. Зарплата утроилась. Она стала задерживаться на работе, ездить в командировки, посещать корпоративы.
Я радовался за неё. Гордился.
Идиот.
— Ничего не случилось, — ответил я. — Просто хотел увидеть, где ты работаешь. Ты же никогда не приглашала.
— Ты никогда не просился.
Это было правдой. Я не просился. Я вообще старался не лезть в её новую жизнь. Когда она говорила о проектах, совещаниях, планерках — я кивал, поддакивал, но внутренне чувствовал себя лишним в этих разговорах. Её мир изменился. Она изменилась.
А я остался прежним.
— Съешь плов, пока не остыл, — я развернулся к двери.
— Антон, подожди.
Я обернулся. Таня стояла, обхватив себя руками, и в её глазах мелькнуло что-то — вина? Жалость? Или просто раздражение от того, что я вломился не вовремя?
— Спасибо за обед, — сказала она тихо. — Правда. Это... это мило.
Мило. Замечательное слово. Так говорят о щенках и открытках.
Я вышел из кабинета, прошел по длинному коридору с белыми стенами и глянцевым полом. Секретарша за стойкой улыбнулась мне. Я не ответил. В лифте стояла молодая девушка с кипой документов, она что-то набирала в телефоне, не поднимая головы.
На улице было по-осеннему серо и влажно. Октябрь в этом году выдался дождливым, тротуары блестели от луж, деревья стояли почти голые. Я достал сигареты, хотя бросил курить два года назад. Купил пачку в ларьке по дороге, на автомате.
Первая затяжка обожгла горло. Вторая пошла легче.
Я закурил, потому что не знал, что делать дальше. Вернуться домой? И что там? Включить телевизор, сидеть на диване, ждать, когда она вернется с работы — поздно, уставшая, пахнущая этими новыми духами? Она поужинает разогретым пловом, расскажет что-то про проект, зевнет, пойдет в душ. Ляжет спать, отвернувшись к стене.
Мы не занимались любовью месяца четыре. Может, больше. Я сбился со счета.
Телефон завибрировал. Сообщение от Тани: "Прости, если я была резкой. Просто неожиданно. Вечером поговорим?"
Поговорим. О чем? О том, что я видел? О том, как она смеялась для него? О том, что между нами давно ничего нет, кроме привычки?
Я написал: "Хорошо" — и сунул телефон в карман.
Нужно было ехать на работу. У меня смена начиналась в три, я работал инженером на заводе, монотонная, скучная работа, которую можно делать на автомате. Сорок восемь тысяч в месяц. Таня зарабатывала сто двадцать.
Но я не поехал на завод. Вместо этого сел в машину и поехал непонятно куда. По городу. Мимо районов, где мы когда-то гуляли. Мимо кинотеатра, где был наш первый поцелуй. Мимо загса, где мы расписывались дождливым апрельским днем.
Всё казалось чужим. Или это я стал чужим?
В половине третьего остановился у бара на Пролетарской. Днем там было пусто, только бармен вытирал стаканы и скучал. Я заказал виски. Потом еще один.
— Тяжелый день? — спросил бармен, парень лет двадцати пяти, с пирсингом в носу.
— Можно и так сказать.
— Работа?
— Жена.
Он понимающе кивнул.
— У меня девушка съехалась с тренером по йоге. Полгода назад. До сих пор не отпускает.
— И как ты справляешься?
Он усмехнулся, налил себе колы.
— Никак. Просто живу дальше. А что еще делать?
Да. Что еще делать.
Я допил виски, расплатился и вышел. Голова слегка кружилась. Сел в машину, завел мотор, но не тронулся с места. Достал телефон. Пролистал фотографии.
Вот мы с Таней на море, пять лет назад. Она в купальнике, загорелая, счастливая, обнимает меня. Вот наша свадьба — молодые, смешные, она в простом белом платье, я в костюме, который одолжил у друга. Вот она спит на моем плече в поезде. Вот мы на даче у её родителей, жарим шашлыки.
Когда всё пошло не так?
Может, когда я отказался от повышения три года назад? Предлагали стать начальником смены, но это означало больше ответственности, стресса, нервов. Я сказал "нет". Таня тогда ничего не сказала, но я видел разочарование в её глазах.
Может, когда мы поняли, что детей не будет? Врачи сказали, что с ней всё в порядке. Значит, дело во мне. Мы могли усыновить, но она отказалась. "Если не свой, то зачем?"
Может, когда я перестал удивлять её? Дарить цветы, устраивать свидания, говорить комплименты. Всё ушло в рутину. Работа — дом — диван — сон.
Телефон снова завибрировал. Звонок с завода. Мастер интересовался, где я. Я сбросил вызов, написал, что заболел.
Поехал домой.
В квартире было тихо и пусто. Мы снимали её в хорошем районе, на пятом этаже панельки. Две комнаты, кухня, совмещенный санузел. Чисто, аккуратно, безлично. Как гостиничный номер. Даже фотографий на стенах почти не было.
Я лег на диван, уставился в потолок. Вспомнил, как Таня откидывала голову назад, как её волосы скользили по руке Павла Георгиевича. Как она смеялась.
Может, мне стоило устроить скандал прямо там? Накричать, ударить по столу, потребовать объяснений?
Но я не тот человек. Я никогда не умел скандалить. Всегда старался сглаживать углы, избегать конфликтов, соглашаться. "Антон-тряпка", — называл меня отец, когда был жив. Может, он был прав.
Часов в семь услышал ключ в замке. Таня вошла, сбросила туфли в прихожей, прошла на кухню. Я слышал, как она открывает холодильник, наливает воду.
Потом она появилась в дверях гостиной.
— Ты почему не на работе?
— Отпросился.
Она села в кресло напротив, закинула ногу на ногу. Усталость на лице, но всё та же новая помада, те же духи.
— Нам нужно поговорить, — сказала она.
— Да, — ответил я. — Нужно.
Она помолчала, подбирая слова. Я ждал.
— Антон, я... — она вздохнула. — Мне кажется, мы зашли в тупик. Ты чувствуешь то же самое?
Прямо в лоб. Без обиняков.
— Чувствую.
— Мы стали чужими людьми, которые просто живут в одной квартире. Когда ты в последний раз смотрел на меня по-настоящему? Не просто видел, а смотрел?
Я не знал, что ответить.
— Я изменилась, — продолжила она. — И ты тоже. Только ты изменился... — она запнулась. — В другую сторону. Ты всё больше закрываешься, уходишь в себя. Молчишь. Я не знаю, о чем ты думаешь, что чувствуешь, чего хочешь.
— А ты знаешь, чего хочешь? — спросил я.
Она посмотрела мне в глаза.
— Да. Я хочу чувствовать себя живой.
Живой. Значит, со мной она чувствовала себя мертвой?
— И Павел Георгиевич помогает тебе в этом? — не удержался я.
Она не отвела взгляд.
— Между нами ничего нет. Пока. Но могло бы быть, если бы я захотела. Он видит меня. Он интересуется мной, моим мнением, моими идеями. Когда я рядом с ним, я чувствую... — она замолчала.
— Что?
— Что я имею значение.
Удар под дых. Точный, болезненный.
— А со мной ты не имеешь значения.
— Антон, не надо так. Ты хороший человек. Но нам не по пути. Мы хотим разного.
— Чего же ты хочешь?
Она встала, прошлась по комнате.
— Я хочу карьеру. Хочу путешествовать, ходить в театры, на выставки. Хочу общаться с интересными людьми. Я хочу расти, развиваться, пробовать новое. А ты... Ты просто хочешь, чтобы всё оставалось как есть.
Может, она была права. Я действительно хотел стабильности. Спокойствия. Предсказуемости.
— И что теперь? — спросил я.
Она села обратно, сложила руки на коленях.
— Я думаю, нам нужно расстаться. Честно и по-взрослому. Без скандалов и обвинений.
Вот оно. То, о чем я догадывался, но не хотел признавать.
— Ты уже всё решила.
— Да.
Я кивнул. Странно, но я чувствовал не боль, а какое-то облегчение. Как будто затянувшееся ожидание наконец закончилось.
— Когда?
— Я могу переехать к подруге на пару недель. Потом найду квартиру. Ты можешь остаться здесь или тоже съехать, как решишь.
Всё продумано. Всё спланировано.
— А Павел Георгиевич в курсе?
Она поморщилась.
— Это не про него.
— Правда?
— Правда. Даже если бы его не было, всё равно пришли бы к этому.
Может быть. А может, и нет.
— Хорошо, — сказал я. — Если так будет лучше.
Она кивнула, встала.
— Я соберу вещи завтра. Сегодня просто... Давай просто переживем эту ночь.
Она ушла в спальню, закрыла дверь. Я остался в гостиной, слушал, как она ходит по комнате, открывает шкаф.
Двенадцать лет. Закончились за один вечер. За один разговор.
Я взял телефон, открыл галерею, долго смотрел на наши фотографии. Потом удалил их. Все. Одну за другой.
Завтра начнется новая жизнь. Какая — я не знал. Но старая точно закончилась.
Я встал, вышел на балкон. Город внизу светился огнями, машины тянулись по проспекту, люди спешили домой. Каждый со своими проблемами, своими радостями, своими потерями.
Я был один из них. Просто ещё один человек, потерявший то, что считал своим.
Холодный ветер трепал волосы. Я закрыл глаза и попытался представить будущее. Не получилось. Там была только пустота.
Но, может, это и к лучшему. Пустоту можно заполнить. Чем-то новым. Чем-то своим.
Я вернулся в комнату, лег на диван, укрылся пледом.
Засыпал под звуки её шагов за стеной.
Утром я проснулся от запаха кофе. Таня стояла на кухне уже одетая, собранная, с двумя чемоданами у двери. Она налила мне чашку, поставила на стол.
— Не уходи, — сказал я, сам не ожидая от себя этих слов. — Пожалуйста.
Она замерла, чашка в руках.
— Антон...
— Мы можем всё изменить. Я изменюсь. Буду больше зарабатывать, найду другую работу. Мы поедем куда хочешь, я... — слова лились сами, отчаянные, жалкие. — Давай попробуем ещё раз. Двенадцать лет — это же не ерунда.
Она поставила чашку, подошла, села рядом. Её рука легла на мою.
— Дело не в деньгах, — голос мягкий, почти ласковый, но от этого ещё больнее. — И не в том, что ты недостаточно хорош. Просто мы разные теперь. Я не хочу, чтобы ты менялся ради меня. Это будет неправильно.
— А что правильно? Бросить всё, что мы построили?
— Мы ничего не строили последние годы, Антоша. Мы просто существовали рядом.
Она убрала руку, встала. Взяла чемоданы.
— Я позвоню через пару дней. Решим всё спокойно — квартира, вещи, документы.
— Таня...
Она остановилась в дверях, обернулась. Глаза сухие, решимость в каждой черте лица.
— Прости.
Дверь закрылась. Я слышал, как стучат её каблуки по лестнице, как хлопает подъездная дверь. Подошел к окну, смотрел, как она садится в такси, как машина трогается, растворяется в потоке.
Всё.
Я взял её чашку, отпил холодный кофе. Села ком в горле.
Первую неделю было отвратительно. Квартира казалась огромной и пустой. Я ходил по комнатам, натыкался взглядом на её вещи, которые она не успела забрать — заколку на полке в ванной, книгу на тумбочке, тапочки у кровати.
Звонил ей дважды. Сбрасывала.
Писал сообщения. Отвечала односложно, по делу.
Потом как-то утром я проснулся и понял — мне легче. Не хорошо, не радостно. Просто легче. Как будто сняли рюкзак, который годами тянул вниз.
Я вспомнил, как последние месяцы напрягался каждый раз, когда она возвращалась домой. Как подбирал слова, боясь сказать что-то не то. Как молчал, когда хотелось говорить, и говорил, когда хотелось молчать.
Как мы превратились в двух чужих людей, играющих роли мужа и жены.
Звонил мне старый приятель, Максим, с которым мы учились в институте. Узнал про развод — не знаю, от кого, общие знакомые разнесли новость быстро.
— Съезжай, поживи у меня недельку, — предложил он. — Развеешься.
Я отказался. Мне не нужно было развеиваться. Наоборот — нужно было остаться наедине с собой, разобраться.
Начал ходить по вечерам гулять. Просто так, без маршрута. По набережной, по центру, через парки. Смотрел на людей — пары держались за руки, мамы катили коляски, компании студентов галдели у кафе.
Жизнь продолжалась. У всех. И у меня тоже.
В конце второй недели Таня приехала за вещами. Я помог ей упаковать коробки, молча носил их в машину Павла Георгиевича — да, он приехал, ждал внизу, не поднимался.
— Как ты? — спросила она, когда всё было собрано.
— Нормально.
Она посмотрела на меня внимательно, будто пыталась понять, вру я или нет.
— Я рада, — сказала она тихо. — Правда рада. Ты заслуживаешь быть счастливым.
— Ты тоже.
Она обняла меня на прощание — быстро, по-дружески. Я не почувствовал ничего. Ни боли, ни злости, ни тоски. Просто пустоту, которая была уже не страшной, а какой-то... обнадеживающей.
Она ушла. Я закрыл дверь, осмотрелся. Квартира стала ещё более пустой, но это было моё пространство теперь. Только моё.
И впервые за много лет я подумал — а что я хочу? Не мы, не она, не кто-то ещё. Я.
Ответа не было. Но появился интерес его найти.
Может, Таня была права. Может, нам действительно было не по пути.
И может, это было к лучшему.
Прошло полгода.
Я записался в спортзал, начал бегать по утрам. Сбросил десять килограммов, которые годами носил на животе. Устроился на новую работу — в проектное бюро, зарплата почти вдвое больше. Оказалось, я многое умею, просто боялся попробовать.
Съехал из той квартиры. Снял студию в старом доме с высокими потолками, обставил по своему вкусу — минимализм, светлые тона, много воздуха.
Начал читать, ходить в кино один, открыл для себя джаз. Познакомился с девушкой в книжном магазине — Оксана, переводчик, смешливая, с короткой стрижкой. Мы пока просто встречаемся, никакой серьёзности, но мне с ней легко.
Таню видел месяц назад случайно в торговом центре. Она шла под руку с Павлом Георгиевичем, улыбалась, говорила что-то оживлённо. Выглядела счастливой.
Я тоже улыбнулся. Не из злорадства, не из обиды. Просто понял — каждый нашёл своё.
Она хотела роста, карьеры, яркой жизни. Получила.
А я хотел... Я до сих пор разбираюсь, чего хочу. Но теперь у меня есть время и пространство это понять.
Стеклянная дверь того кабинета оказалась не концом. А началом. Болезненным, неожиданным, но необходимым.
Иногда предательство — это подарок. Жестокий способ судьбы сказать: хватит цепляться за то, что уже умерло.
Я отпустил. И начал дышать.