Телефон завибрировал на столе, высвечивая имя «Мама». Марина взглянула на экран и почувствовала, как что-то сжимается в районе солнечного сплетения. Десять пропущенных за сегодня. Она вздохнула и взяла трубку.
— Где ты? — без приветствия спросил знакомый голос. — Я уже два часа жду. Ты обещала заехать.
— Мама, я на работе. У меня презентация через час, я не могу…
— Не можешь, — передразнила мать. — Твоя работа важнее больной матери. Понятно. А кто мне в аптеку сходит? Кто продукты купит? Лежу тут, как парализованная, никому не нужная.
Марине было тридцать шесть. Она работала финансовым аналитиком в крупной компании, жила в съемной однушке на окраине и копила на первый взнос по ипотеке. У нее была карьера, которую она выстраивала по кирпичикам, несколько друзей и хрупкое ощущение, что жизнь наконец-то начинает складываться.
Мать — Ирина Сергеевна — жила в двухкомнатной квартире в центре, которую когда-то получила от завода. Ей было шестьдесят два года, и последние три года она считала себя тяжело больной.
Сначала было высокое давление, потом боли в спине, потом проблемы с суставами. Врачи разводили руками: возрастное, надо двигаться, следить за весом. Но мать предпочитала лежать на диване и звонить Марине.
— Я приеду в субботу, как всегда. Составь список, что нужно, — устало сказала Марина.
— В субботу! — голос взвизгнул. — А сегодня что, мне помирать? У меня давление скачет, сердце колотится… Если что случится, на твоей совести будет!
Марина закрыла глаза. Эти слова она слышала так часто, что они превратились в белый шум. Но все равно каждый раз что-то внутри сжималось.
— Хорошо. Вечером заеду, — сдалась она.
— Вот и умница. Купи молока, хлеба, и таблетки мои закончились, рецепт на столе…
Марина записала список, положила трубку и уставилась в документы на экране. Цифры расплывались. Презентация через час, а голова уже была занята другим: как успеть в аптеку, в магазин, к матери и вернуться домой до полуночи.
В субботу утром Марина стояла у двери материнской квартиры с двумя тяжелыми пакетами. Звонок не работал уже полгода — мать отказывалась вызывать мастера, говорила, что все равно никто не приходит.
— Заходи, чего стоишь, — донеслось из глубины квартиры.
Внутри пахло затхлым воздухом и валерьянкой. Шторы были задернуты. Мать лежала на диване в халате, укрытая пледом, хотя было тепло.
— Здравствуй, мам. Как себя чувствуешь?
— Как могу чувствовать? — она даже не повернула голову. — Всю ночь не спала, давление скакало. Звонила тебе в три часа, ты не взяла. Думала, помру, и никто не узнает.
Марина знала: в три часа она действительно не взяла. Потому что включила беззвучный режим, потому что без сна она уже не могла нормально функционировать.
— Мама, у тебя есть кнопка экстренного вызова, которую я тебе купила…
— Эту штуку? — фыркнула мать. — Чужие люди приедут, станут смотреть на меня, как на убогую. Нет уж, спасибо. У меня дочь есть. Или была.
Марина начала раскладывать продукты на кухне. Старая, немытая посуда громоздилась в раковине. Она молча включила воду, начала мыть.
— Что ты делаешь? — мать появилась в дверях, опираясь на стену. — Оставь, я сама.
— Ты же говорила, что плохо себя чувствуешь.
— Плохо. Но не настолько, чтобы принимать подачки. Ты приехала из жалости, а не из любви. Я чувствую разницу.
Марина сжала губы и продолжала мыть. Пять тарелок, три кружки, кастрюля с присохшей гречкой. Мать стояла в дверях и смотрела.
— Знаешь, у Оксаны соседской дочка каждый день приходит, — сказала она вдруг. — Готовит, убирается, с матерью разговаривает. А у меня? Раз в неделю заглянет, как чужая.
— Я работаю, мама.
— Все работают! — голос поднялся. — Но у нормальных людей есть совесть. Есть долг перед теми, кто их вырастил. Я тебя одна подняла, отец ваш сбежал, когда тебе пять лет было. Я и за отца, и за мать. А ты… ты мне теперь раз в неделю, как подаяние, время уделяешь.
Марина вытерла руки, повернулась к матери.
— Что ты хочешь, мама? Чтобы я переехала сюда? Уволилась с работы? Чего ты от меня ждешь?
— Чтобы была рядом, — голос внезапно стал тихим, почти жалобным. — Чтобы не одна я тут… Мне страшно, Маринка. Страшно старой и больной быть. Страшно, что умру тут одна, и никто не узнает.
В эти секунды что-то в Марине таяло. Она видела не манипулятора, а испуганную женщину, которая действительно боялась.
— Я рядом, мам. Я приезжаю, помогаю…
— Этого мало, — мать снова стала жесткой. — Дети обязаны родителей содержать. Это закон. Я консультировалась. Могу подать в суд, потребовать алименты. Ты знала?
Марина знала. Она изучила этот вопрос после предыдущего скандала.
— Знала. И знаю, что суд смотрит на реальную нуждаемость и на возможности детей. У тебя пенсия, квартира. У меня аренда и зарплата, половина которой уходит на твои лекарства и продукты.
— Значит, отказываешься? — в глазах матери появился знакомый блеск. — Хорошо. Посмотрим, что скажут люди, когда узнают, какая у меня дочь.
Марина взяла сумку.
— Продукты в холодильнике. Лекарства на тумбочке. Позвони, если что-то срочное.
Она вышла из квартиры, и только в лифте поняла, что плачет.
На следующей неделе Марина попыталась поговорить с братом. Андрей жил в другом городе, работал в IT, зарабатывал хорошо. У него была жена, двое детей, большая квартира в новостройке.
— Андрюш, нам нужно решать вопрос с мамой, — начала Марина по телефону. — Может, скинемся на сиделку? Или найдем хороший пансионат? Ей тяжело одной.
— Марин, у меня своя семья, — раздался его голос, и в нем слышалась привычная отстраненность. — Ипотека, дети, расходы. Я шлю ей деньги каждый месяц, разве этого мало?
— Ты шлешь пять тысяч. На них даже лекарств не хватает.
— Ну так ты ж рядом живешь, — в его голосе появилось раздражение. — Я за тысячу километров. Не могу же я бросить все и приехать. Да и… ты же знаешь, какая она. Начнет свои сцены устраивать, обвинять во всем. Мне это не нужно. Я свою жизнь выстроил, Марин. И тебе советую.
— То есть я должна одна все тянуть?
— Ты же дочь. Ты всегда была ближе к ней, — в его словах не было злобы, только усталое безразличие. — Слушай, я правда занят. Переведу ей на карту еще пару тысяч, ладно? Пока.
Гудки. Марина смотрела на телефон и чувствовала, как внутри разливается горечь. Они росли в одной семье, но жили в разных вселенных. Андрей научился отстраняться, строить стены. А она так и не научилась.
Давление усиливалось. Мать звонила по несколько раз в день. Иногда с жалобами на здоровье, иногда просто так — проверить, на месте ли дочь. Марина начала игнорировать звонки на работе, но потом чувствовала вину.
Однажды мать действительно вызвала скорую. Оказалось, паническая атака. Но врач, уходя, сказал Марине устало:
— Вашей матери нужно не лекарство, а внимание. И, возможно, психотерапевт.
Марина предложила. Мать взорвалась:
— Ты считаешь меня сумасшедшей?! К психиатру меня отправить хочешь?! Чтобы все знали, что у меня дочь, которая мать за психопатку держит!
Перелом наступил в октябре. Марина получила предложение о повышении. Новая должность, значительная прибавка, но условие — командировки, ненормированный график.
Она сидела в кабинете начальника и понимала: это шанс. Шанс наконец накопить на квартиру, выйти из вечной аренды, построить что-то свое.
— Мне нужно подумать, — сказала она.
— Конечно. Но решение нужно в течение недели.
Вечером она приехала к матери. Та встретила ее с обычными жалобами: плохо спала, болит спина, соседка сказала что-то обидное.
Марина слушала, кивала, а потом вдруг сказала:
— Мам, мне предложили повышение. Хорошее. Но там будут командировки.
Мать замерла.
— То есть ты меня совсем бросишь? Меня, больную, одинокую?
— Я не брошу. Но я не смогу приезжать каждую субботу. Давай наймем сиделку, которая будет приходить два раза в неделю…
— Чужих людей не надо! — мать резко встала, вцепилась в спинку дивана. — У меня дочь есть! Или нет больше?
— Есть. Но у меня есть и своя жизнь.
— Своя жизнь, — мать произнесла это с такой ненавистью, что Марина вздрогнула. — Я свою жизнь на тебя положила! Отказалась от личного счастья, от карьеры, от всего! Воспитывала вас с братом одна! А ты мне про свою жизнь?! Ты мне должна! Слышишь?! Должна!
Что-то внутри Марины щелкнуло. Она встала, взяла сумку.
— Знаешь, мама, я поняла. Я не должна тебе свою жизнь. Я не просила себя рожать. Это был твой выбор — иметь детей. Я благодарна, что ты меня вырастила. Но это не означает, что я обязана теперь стать твоей служанкой и отказаться от всего.
— Уходи! — закричала мать. — Уходи! Неблагодарная! Я тебя прокляну! Чтоб ты так же одна осталась, как я!
Марина вышла. Спустилась по лестнице, села в машину. Села и заплакала так, как не плакала много лет. От боли, от облегчения, от страха.
Она взяла повышение. Наняла сиделку, которая приходила к матери три раза в неделю. Переводила деньги на карту. Звонила раз в несколько дней.
Мать не брала трубку неделю. Потом начала брать, но разговаривала холодно, сквозь зубы. Марина понимала: это манипуляция, попытка вернуть контроль. И продолжала жить.
Через три месяца она была в командировке, когда позвонила соседка. Мать упала, сломала руку. Марина примчалась на следующий же день, взяла отгул, организовала все.
В больнице мать лежала маленькая, постаревшая, с загипсованной рукой. Когда увидела Марину, отвернулась к стене.
— Мам, — тихо сказала дочь, садясь рядом. — Я здесь.
— Приехала, значит. Когда уже случилось.
— Я приехала, как только узнала. И я останусь, пока тебе не станет легче. Но потом я снова уеду. Потому что у меня своя жизнь. Но это не значит, что я тебя бросила.
Мать молчала долго. Потом прошептала:
— Ты не понимаешь, как это страшно — быть старой и больной.
— Понимаю. Но я не могу жить вместо себя. Я люблю тебя. Но не обязана гореть, чтобы тебе было светло.
Мать заплакала. Тихо, беззвучно. И Марина заплакала тоже, держа ее за здоровую руку.
Прошло время. Мать так и не смирилась до конца, продолжала иногда упрекать, манипулировать. Но Марина научилась держать границу. Помогать, не растворяясь. Любить, не жертвуя собой.
Она купила свою квартиру. Нашла мужчину, с которым ей было хорошо. Продолжала приезжать к матери, звонить, помогать деньгами. Но ее жизнь больше не вращалась вокруг материнских требований.
А мать все равно считала, что настоящая дочь поступила бы иначе. И, может быть, так было всегда и так будет всегда. Но Марина больше не чувствовала себя виноватой.
Вопросы для размышления:
- Можно ли одновременно быть хорошим ребенком и сохранить право на собственную жизнь, или эти вещи всегда будут в конфликте?
- Где, по-вашему, проходит граница между здоровой заботой о родителе и саморазрушением ради чужих ожиданий — и кто должен эту границу определять?
Советую к прочтению:
