— Олечка, ну ты же понимаешь, какая ситуация, — голос брата Димы звучал устало, но в нём отчётливо слышалась нотка раздражения. — Света в командировке, я на объекте с утра до ночи, а Сашке через две недели экзамены в институт сдавать. Репетиторы, курсы… Ему сейчас каждый день на счету.
Оля сидела на кухне своей однушки, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. За окном моросил октябрьский дождь, а в квартире пахло свежесваренным кофе, который она так и не успела допить.
— Дим, я понимаю, но…
— Мама одна с ним не справится, — перебил брат, и в его голосе появились металлические нотки. — Ей семьдесят два, Оль. Семьдесят два! Она вчера полдня с Сашкой по всем этим подготовительным носилась, еле на ногах стояла. А ты в двух остановках живёшь.
Оля закрыла глаза. Она знала, что сейчас последует. Знала наизусть этот сценарий, отработанный годами семейных традиций и негласных правил.
— Ты же свободна по вечерам, — продолжил Дима уже мягче, почти просительно. — Всего две недели. Ну что тебе стоит? Приезжай после работы, позанимайся с племянником пару часов, проверь, как он темы усвоил. Математику ты знаешь отлично, английский у тебя был всегда на высоте…
— У меня курсы, — тихо сказала Оля.
В трубке повисла пауза.
— Какие курсы? — голос брата стал суше.
— Я записалась на курсы иллюстрации. Полгода откладывала на них. Три раза в неделю, по вечерам. Я начала только месяц назад.
— Иллюстрации? — Дима фыркнул. — Оль, тебе тридцать пять лет. Это что, новое хобби? Ты серьёзно сейчас сравниваешь какие-то рисовальные кружки с будущим племянника?
Оля почувствовала, как внутри что-то сжимается. Она работала экономистом в страховой компании девять лет. Девять лет цифр, отчётов, серых стен офиса и вечного ощущения, что жизнь проходит мимо. Эти курсы были её первым за многие годы шагом к тому, о чём она мечтала с детства.
— Это не кружок, — медленно проговорила она. — Это моя мечта.
— Мечта, — повторил Дима с издёвкой. — А семья, получается, не мечта? Племянник, который относится к тебе как ко второй матери — не мечта? Мама, которая всю жизнь на нас положила — тоже не мечта, да?
— Я не говорила…
— Не надо ничего говорить, — резко оборвал он. — Всё и так ясно. Свои интересы превыше всего. Понял, принял. Не волнуйся, как-нибудь сами справимся. Без твоих рисуночков обойдёмся.
Гудки. Оля положила телефон на стол и уставилась в окно. Дождь усилился. Где-то внутри голос нашёптывал: «Позвони обратно. Скажи, что согласна. Это же всего две недели. Неужели твои курсы важнее родного племянника?»
Но другой голос, тихий и упрямый, возражал: «А если не две недели? А если опять "всего лишь" и "ты же свободна" и "неужели тебе жалко для семьи"?»
Телефон ожил снова. Мама. Оля знала, что это будет мама.
— Доченька, Димочка мне всё рассказал, — голос Веры Павловны дрожал от обиды. — Неужели это правда? Неужели ты не хочешь помочь родному брату?
— Мама, я не отказываюсь помогать…
— Значит, поможешь? — в голосе матери мелькнула надежда.
— Я могу помочь в выходные. Или по вечерам, когда у меня нет курсов.
— То есть нет, — холодно резюмировала Вера Павловна. — Понятно. Значит, твои курсы важнее внука. Важнее того, чтобы Сашенька поступил в институт.
— Мама, это не…
— Я всю жизнь детям посвятила! — голос матери сорвался на крик. — Всю! Я о себе не думала ни секунды! Когда твой отец болел, я и на работе, и дома, и в больнице — везде успевала! А ты не можешь даже две недели!
— Ты не можешь двадцать лет быть на подхвате у всех, мам, — тихо сказала Оля, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Я устала.
— Устала? — переспросила мать с таким презрением, что Оля поёжилась. — От чего ты устала, Олечка? От того, что живёшь одна, никого не родила, ни о ком не заботишься? Это называется усталость?
— Я ухожу на обеденный, — соврала Оля. — Мне пора.
— Уходи, уходи. На свои курсы беги. А мы тут как-нибудь сами, — Вера Павловна положила трубку с таким треском, что Оля вздрогнула.
Остаток дня прошёл в тумане. На совещании Оля трижды переспрашивала одно и то же, начальник недовольно поджимал губы. Коллеги перешёптывались. К вечеру, когда она собиралась на курсы, пришло сообщение от Светы, жены брата: «Оля, я в шоке. Неужели ты правда отказалась помочь? Я всегда думала, что мы можем на тебя рассчитывать».
На курсах Оля не могла сосредоточиться. Преподаватель показывал, как работать с тенями в портрете, а перед глазами стояло лицо матери, полное разочарования. В голове звучали слова брата: «Свои интересы превыше всего».
— Оля, у вас всё в порядке? — участливо спросила Марина, сидевшая рядом за мольбертом. — Вы сегодня какая-то не своя.
— Нормально, — выдавила Оля улыбку. — Просто устала.
После занятий, уже дома, она открыла семейный чат. Там кипела переписка. Дима писал матери о том, как Сашка нервничает, как важны эти экзамены. Света жаловалась, что в командировке аврал, она физически не может вернуться раньше. Вера Павловна отвечала, что сделает всё возможное, «хоть одна, хоть без помощи».
Оля начала печатать сообщение, потом стёрла. Начала снова. Стёрла опять. Что она могла написать? «Извините, что хочу жить своей жизнью»? «Простите за то, что у меня тоже есть планы»?
В три часа ночи она так и не уснула. Лежала в темноте и думала о том, почему чувствует себя преступницей. Почему желание заниматься тем, что приносит радость, превратилось в акт предательства?
Прошла неделя молчания. Никто не звонил, не писал. В семейном чате Оля стала невидимкой — сообщения продолжали появляться, но её словно вычеркнули из списка участников. Дима делился новостями о подготовке Сашки, мама отвечала, Света изредка вставляла комментарии. Оля читала и чувствовала себя призраком на собственных поминках.
В пятницу, возвращаясь с работы, она встретила соседку тётю Валю, которая дружила с её матерью.
— Ой, Оленька, — протянула та, и в её голосе Оля уловила странную интонацию. — Как дела-то? Мама говорила, что ты совсем занятая стала, даже помочь семье времени нет.
Оля почувствовала, как вспыхивают щёки.
— Тётя Валя, это не совсем так…
— Да я понимаю, понимаю, — закивала соседка с деланым сочувствием. — Молодёжь сейчас другая. Карьера, саморазвитие… А раньше как было? Семья — это святое. Но времена меняются, конечно.
Оля поднялась в квартиру, ощущая себя выпоротой на площади. Значит, мать уже обсуждает её с соседями. Значит, она теперь не просто эгоистка в семейном кругу, а ещё и предмет для пересудов.
В субботу утром, когда она собиралась на курсы (дополнительное занятие по композиции), раздался звонок в дверь. На пороге стоял Дима. Один. С хмурым лицом.
— Можно войти? — спросил он без приветствия.
— Конечно.
Брат прошёл в комнату, оглядел её жилище оценивающим взглядом. Остановился у стола, где лежали Олины работы — наброски, акварельные пробы, неоконченный портрет.
— Вот этим ты занимаешься вместо того, чтобы помочь семье? — он взял один из листов, посмотрел и усмехнулся. — Красиво. Бесполезно, но красиво.
— Дима, зачем ты пришёл?
— Хочу, чтобы ты посмотрела на ситуацию трезво, — он повернулся к ней. — Сашка вчера сорвался на экзамене. Пробном. Завалил математику полностью. Мама места себе не находит, я не знаю, что делать. А всё почему? Потому что ему нужна была помощь. Системная, ежедневная помощь.
— У него же репетиторы…
— Репетиторы не заменят семью! — вспылил Дима. — Ему нужен был человек, который рядом, который верит в него! Ты всегда была для него авторитетом, Оль. Он тебя слушал. А теперь он чувствует себя брошенным.
— Я его не бросала, — Оля почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я предложила помогать, когда могу…
— Когда можешь! — передразнил брат. — По остаточному принципу, значит? Семья — это когда можешь, а твои рисунки — это когда нельзя пропустить?
— Это не рисунки! — впервые за эту неделю Оля повысила голос. — Это моя жизнь, Дим! Моя! У меня тоже есть право на что-то своё!
— Право, — он покачал головой. — Все сейчас о правах. А об обязанностях кто подумает? О том, что семья — это не только брать, но и отдавать?
— А я что, только беру? — Оля шагнула к брату. — Кто сидел с Сашкой, когда ему было пять лет, и вы со Светой уезжали на море? Я. Кто помогал вам с ремонтом три месяца подряд каждые выходные? Я. Кто давал вам деньги в долг, когда у вас ипотеку не одобряли? Тоже я!
— Ну вот, — Дима криво усмехнулся. — Значит, ты всё помнишь. Значит, считаешь. Ведёшь счёт.
— Я не веду счёт! — у Оли перехватило дыхание. — Я просто… я просто хочу, чтобы меня тоже услышали. Хотя бы раз.
— Мы тебя слышим, — сказал брат устало. — Слышим, что ты выбрала. Ладно, не буду тебя больше дёргать. Живи, как хочешь. Только вот маме не звони пока, ладно? Ей и так тяжело. Не надо её расстраивать.
Он ушёл, оставив Олю стоять посреди комнаты. Она опустилась на диван и заплакала. Впервые за много лет — навзрыд, как ребёнок, несправедливо наказанный.
На курсы она не пошла. Сидела дома, уставившись в одну точку. К вечеру пришло сообщение от Сашки: «Тётя Оль, я не хотел, чтобы из-за меня ссорились. Ты не виновата».
Оля перечитала эти строки десять раз. Племянник. Единственный, кто не обвинял её.
Через три дня позвонила мать.
— Олечка, — голос Веры Павловны был мягким, почти ласковым. — Как ты там? Я волнуюсь.
— Нормально, мам, — соврала Оля.
— Я хотела пригласить тебя в воскресенье. К нам. Я пирог испеку, твой любимый, с вишней. Соберёмся всей семьёй, — пауза. — Димочка будет. И Светочка с Сашенькой.
Оля сжала телефон.
— Мама, я…
— Пожалуйста, приезжай, — в голосе матери звучала мольба. — Мне так тяжело, когда мы в ссоре. Я же волнуюсь за тебя. Ты одна, никого рядом нет… Вдруг что-то случится?
И вот он, крючок. Оля почувствовала, как внутри шевелится старое, знакомое чувство вины.
— Я подумаю, — медленно сказала она.
— Думай, думай, доченька. Но помни — семья это всё, что у нас есть. Всё остальное пройдёт, а семья останется.
Оля положила трубку и посмотрела на свои работы. На портрет, который начала на прошлой неделе. На наброски, которые делала по ночам, когда не могла уснуть. На мечту, которая впервые за много лет стала осязаемой.
«А семья останется», — эхом отдавались в голове слова матери.
Оля подошла к окну. За стеклом шёл дождь. Она подумала о воскресенье, о пироге с вишней, о том, как будет сидеть за столом, а все будут смотреть на неё с немым укором. Подумала о том, что скажет «да», и всё вернётся на круги своя. На какое-то время.
А потом будет новая просьба. И ещё одна. И каждый раз отказ будет предательством, а согласие — само собой разумеющимся.
Она взяла телефон и набрала сообщение матери: «Мама, я приеду. Но нам нужно серьёзно поговорить. Всем вместе».
Ответ пришёл моментально: «Конечно, доченька. Поговорим. Главное, что ты приедешь».
Оля выключила телефон и вернулась к мольберту. Она не знала, что скажет в воскресенье. Не знала, услышат ли её. Но она точно знала одно: она больше не будет извиняться за то, что у неё есть своя жизнь.
Даже если это будет стоить ей звания «хорошей дочери» и «заботливой сестры».
Вопросы для размышления:
- Если бы Оля всё-таки согласилась помочь Саше, отложив курсы, изменилось бы что-то в семейной динамике, или это лишь отсрочило бы следующий конфликт?
- Имеет ли право человек отказать в помощи близким, если эта помощь требует жертвовать собственной мечтой, которую он откладывал годами? Где проходит граница между эгоизмом и заботой о себе?
Советую к прочтению:
