– Ты серьёзно? – Артём замер посреди кухни, всё ещё держа в руках телефон, на экране которого светилось сообщение от его матери. – Это же мои родители, Карин. Мои. Не чужие люди с улицы.
Карина медленно поставила чашку на стол. Керамика тихо стукнула о деревянную поверхность — звук неожиданно громкий в повисшей тишине.
– Я понимаю, кто они, – произнесла она очень спокойно. – Но прописка — это не про родство. Это про документы. А в документах на эту квартиру имя только одно. Моё.
Артём провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость вместе с раздражением.
– Мы женаты семь лет. Семь. Я внёс половину стоимости ремонта. Я плачу коммуналку каждый месяц. А ты сейчас говоришь так, будто я тут… квартирант.
– Ты не квартирант, – Карина посмотрела ему прямо в глаза. – Ты мой муж. И я очень хочу, чтобы так оставалось. Но прописывать сюда твоих родителей — значит отдать им юридическое право здесь находиться. Навсегда. Даже если мы когда-нибудь… – она запнулась, но всё же договорила, – разойдёмся.
Слово упало между ними, как тяжёлый камень в спокойную воду. Круги пошли по поверхности разговора, расширяясь.
Артём опустил телефон на стол экраном вниз.
– Ты правда думаешь, что я могу такое спланировать? Развод и выселение тебя из твоей же квартиры?
– Я думаю, – Карина говорила медленно, подбирая каждое слово, – что жизнь бывает непредсказуемой. И я не хочу оказаться в ситуации, когда мне придётся доказывать в суде, что я имею право здесь жить. Потому что суд будет смотреть не на то, как сильно мы любили друг друга, а на выписку из домовой книги.
Он молчал долго. Потом тихо, почти шёпотом:
– Мама болеет, Карина. Ей тяжело одной в той старой двушке на окраине. Папа уже три года как ушёл. Она просит… не навсегда. Хотя бы временно. Полгода-год. Пока не найдём что-то подходящее.
Карина почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Она любила свекровь — не показной, открыточной любовью, а настоящей, тихой. Галина Ивановна всегда относилась к ней тепло, никогда не лезла с советами, присылала по осени банки с лечо и компот из своих яблок. Но одно дело — приезжать в гости с сумкой гостинцев, и совсем другое — въехать с чемоданами и желанием переставить мебель «поудобнее».
– Мы можем помочь ей по-другому, – сказала Карина. – Снять ей квартиру поближе к нам. Я готова платить половину. Или даже больше. Но прописка здесь… нет, Артём. Этого я не сделаю.
Он смотрел на неё так, словно впервые увидел.
– Ты понимаешь, как это будет выглядеть в её глазах? Что невестка отказала в самом элементарном — крыше над головой?
– Я понимаю, – голос Карины дрогнул впервые за весь разговор. – И мне от этого очень больно. Но я не могу поступить иначе. Не с этой квартирой.
Артём отвернулся к окну. За стеклом уже густели сумерки, фонари на улице зажигались один за другим, будто кто-то невидимый щёлкал выключателями.
– Ладно, – произнёс он наконец. – Я скажу ей, что пока не получается. Что мы подумаем.
Карина кивнула, хотя внутри всё ещё дрожало напряжение.
– Спасибо.
Он не ответил. Просто взял телефон, набрал номер матери и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась мягко, почти беззвучно.
Карина осталась одна на кухне. Она подошла к подоконнику, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу по тротуару шли люди, спешили домой, несли пакеты из магазинов, держались за руки. Обычная вечерняя жизнь. Такая простая и такая далёкая сейчас.
Она вспомнила, как девять лет назад стояла в этой же комнате с риелтором и впервые услышала фразу: «Квартира полностью оформлена на вас. Поздравляю, вы собственник». Тогда ей было двадцать семь, она только что получила повышение и впервые в жизни почувствовала, что земля под ногами действительно её. Не съёмная, не родительская, не «поровну с кем-то», а именно её.
А потом появился Артём.
Сначала просто парень из соседнего отдела, потом кофе по утрам, потом долгие разговоры до полуночи, потом кольцо, потом свадьба в маленьком загородном ресторане, где пахло свежескошенной травой и шашлыком. Всё было правильно, всё было по любви. И квартира постепенно стала их общей — даже без штампа в документах.
До сегодняшнего дня.
Карина услышала, как Артём закончил разговор. Он вернулся на кухню, но уже без той тяжёлой энергии, что была полчаса назад. Скорее усталый, чем злой.
– Она расстроилась, – сказал он тихо. – Но сказала, что понимает. Пока.
– Я правда хочу помочь, – Карина повернулась к нему. – Просто не таким способом.
– Я знаю.
Он подошёл ближе, обнял её за плечи. Карина уткнулась ему в грудь, вдохнула знакомый запах — смесь одеколона, ткани куртки и чего-то ещё, очень родного. На секунду показалось, что всё обойдётся. Просто поговорят ещё раз, найдут компромисс, как всегда находили.
Но в глубине души она уже чувствовала — этот разговор был только началом.
Через три дня вечером Артём вернулся с работы позже обычного. Карина как раз доставала из духовки запеканку, когда услышала, как ключ поворачивается в замке.
Он вошёл молча, снял обувь, повесил куртку. Потом долго мыл руки — дольше, чем обычно.
– Что-то случилось? – спросила она, глядя на его напряжённую спину.
Артём вытер руки полотенцем, повернулся.
– Я сегодня был у юриста.
Карина замерла с прихваткой в руках.
– По какому вопросу?
– По вопросу квартиры, – он смотрел ей прямо в глаза. – Хотел понять, есть ли у меня какие-то права на неё после стольких лет брака.
Воздух в кухне стал вдруг густым, трудно вдыхаемым.
– И что тебе сказали? – голос Карины прозвучал тише, чем она ожидала.
Артём долго молчал. Потом произнёс, словно каждое слово давалось с трудом:
– Сказали, что без брачного договора и без моей фамилии в свидетельстве о собственности у меня действительно нет почти никаких прав. Только право пользования жильём как членом семьи собственника. Пока мы в браке.
Карина медленно положила прихватку на стол.
– А если мы разведёмся?
– Тогда только через суд. И шансы… небольшие. Особенно если я не докажу, что вкладывал значительные средства именно в эту квартиру, а не в общее имущество.
Она почувствовала, как кровь отливает от лица.
– То есть ты… консультировался, как меня можно выселить?
– Нет! – Артём шагнул вперёд, резко. – Я консультировался, как защитить свою мать. Как сделать так, чтобы она могла здесь жить, если… если со мной что-то случится. Чтобы она не оказалась на улице.
Карина смотрела на него, и в груди медленно разрасталось холодное, тяжёлое чувство.
– Ты пошёл к юристу не для того, чтобы помочь маме найти жильё, – сказала она тихо. – Ты пошёл выяснять, как переиграть меня в суде, если дойдёт до крайности.
– Карина, послушай…
– Нет, – она подняла ладонь, останавливая его. – Ты пошёл выяснять, насколько крепко я стою на этой земле. И теперь ты знаешь ответ.
Артём опустил голову.
– Я не хочу воевать с тобой. Я просто… боюсь за неё.
– А я боюсь за себя, – ответила Карина, и в её голосе впервые за весь вечер появилась сталь. – Потому что вижу, как быстро «помочь маме» превращается в «забрать мою квартиру».
Он поднял взгляд — в нём была боль.
– Ты правда думаешь, что я на такое способен?
– Я думаю, – она говорила медленно, чеканя каждое слово, – что ты уже начал проверять, насколько далеко ты можешь зайти. И это меня пугает больше всего.
Тишина повисла между ними — густая, почти осязаемая.
Артём первым нарушил её.
– Я не буду больше ничего предпринимать без разговора с тобой. Обещаю.
Карина кивнула — коротко, без улыбки.
Но когда он ушёл в комнату, а она осталась убирать со стола, в голове крутилась одна и та же мысль:
«Он уже начал. И это только начало».
Она не знала ещё, что через две недели свекровь внезапно приедет с двумя огромными чемоданами и словами: «Галина Ивановна приехала погостить… надолго». И что Артём, глядя ей в глаза, скажет: «Мы же не выгоним больную женщину на улицу?»
Но это будет уже совсем другая часть истории.
Две недели прошли в странном, натянутом спокойствии.
Они разговаривали — о работе, о планах на выходные, о том, что нужно купить новые зимние шины. Но каждый раз, когда разговор касался будущего или семьи, оба инстинктивно уходили в сторону, словно боялись задеть невидимую проволоку под напряжением.
Карина старалась быть мягче. Готовила его любимый гуляш по субботам, покупала те самые йогурты без сахара, которые он любил пить по утрам. Артём, в свою очередь, стал чаще звонить матери — каждый вечер, долго, из другой комнаты. Карина слышала обрывки: «Да, мам, всё нормально… Нет, пока не получается… Мы подумаем…»
Она не спрашивала подробностей. Боялась услышать то, что уже и так чувствовала кожей.
А потом, в один из самых холодных декабрьских вечеров, раздался звонок в дверь.
Карина как раз чистила мандарины над раковиной — привычка, от которой в кухне всегда пахло новогодним праздником. Артём был ещё на работе, должен был вернуться через час. Она вытерла руки полотенцем и пошла открывать, думая, что это курьер с заказанной накануне посылкой.
На пороге стояла Галина Ивановна.
В старом, но аккуратном пальто с каракулевым воротником, в вязаной шапке, сдвинутой чуть набок. Рядом — два огромных клетчатых баула на колёсиках и потрёпанный чемодан-«гармошка», который Карина помнила ещё с их первой встречи девять лет назад.
– Здравствуй, Карина, – голос Галины Ивановны был тихим, почти виноватым. – Можно войти? На улице мороз собачий.
Карина почувствовала, как сердце ухнуло куда-то вниз.
– Конечно… проходите, Галина Ивановна.
Она отступила в сторону, пропуская свекровь. Та осторожно переступила порог, словно боялась оставить грязный след на светлом ламинате. За ней потянулся запах старого меха, валериановых капель и чего-то ещё — тревожного, больничного.
– Я ненадолго, – сразу начала Галина Ивановна, не раздеваясь. – Только пока Артём не найдёт мне комнату. Врачи сказали… ну, ты понимаешь. Нельзя одной оставаться. Сердце шалит, давление скачет. А в той квартире лестница крутая, пятый этаж, лифта нет…
Карина молча кивнула. Она уже знала, что будет дальше.
– Проходите, раздевайтесь, – сказала она. – Я сейчас чай поставлю.
Пока вода закипала, Галина Ивановна сидела на краешке пуфа в прихожей, сложив руки на коленях. Баул и чемодан стояли рядом, как молчаливые свидетели.
– Артём знает, что вы приехали? – спросила Карина, ставя чашку на маленький столик.
– Знает, – свекровь опустила взгляд. – Он… он вчера вечером сказал, что поговорит с тобой. Что ты не против. Что мы же семья.
Карина медленно выдохнула через нос.
– Он со мной не говорил.
Галина Ивановна подняла глаза — в них стояли слёзы.
– Прости, детка. Я не хотела так… наваливаться. Но мне правда некуда больше. Соседка обещала присмотреть за квартирой, а здесь… здесь сын. И ты.
Последние два слова прозвучали особенно тихо, почти умоляюще.
Карина почувствовала, как внутри всё сжимается от жалости и одновременно от ярости. Жалость — к этой маленькой, постаревшей женщине, которая когда-то угощала её домашними пирожками с капустой и называла «доченькой». Ярость — к Артёму, который поставил её перед фактом, даже не предупредив.
Она села напротив.
– Галина Ивановна, вы останетесь, конечно. Пока не найдём вам подходящее жильё. Но… – она сделала паузу, подбирая слова, – но это временно. И никаких разговоров о прописке. Ни сейчас, ни потом.
Свекровь быстро кивнула — слишком быстро.
– Конечно, Карина. Я понимаю. Я же не навсегда.
Но в её глазах Карина прочитала другое: надежду, что «ненадолго» незаметно превратится в «навсегда».
Когда Артём вернулся, в квартире уже пахло куриным бульоном — Галина Ивановна, не спрашивая, поставила вариться суп «для всех». Он вошёл, увидел мать на кухне в фартуке, и лицо его осветилось такой искренней радостью, что Карина на секунду почувствовала себя чужой в собственном доме.
– Мам! Ты уже здесь… – он обнял её, потом повернулся к жене. – Карин, спасибо, что впустила.
– А у меня был выбор? – спросила она тихо, так, чтобы слышала только он.
Артём отвёл взгляд.
– Я хотел поговорить сегодня вечером. Честно. Но мама… она не выдержала, сорвалась раньше.
– И ты не предупредил меня.
– Я боялся, что ты скажешь «нет».
Карина посмотрела на него долго, внимательно.
– Я бы сказала «да». Но на своих условиях. А ты решил за меня.
Он хотел что-то ответить, но Галина Ивановна уже звала их к столу:
– Идите скорее, пока всё горячее! Я картошечки поджарила, как Артём любит.
Ужин прошёл в странной, вымученной атмосфере. Галина Ивановна рассказывала про соседей, про цены в аптеке, про то, как тяжело подниматься по лестнице. Артём слушал, кивал, иногда улыбался. Карина ела молча, глядя в тарелку.
После ужина свекровь сама начала стелить себе постель в маленькой комнате — той самой, которую они с Артёмом когда-то называли «будущей детской». Карина стояла в дверях и смотрела, как Галина Ивановна аккуратно расправляет простыню, взбивает подушку.
– Здесь хорошо, – сказала свекровь, не оборачиваясь. – Светло. И тихо. Спасибо тебе, Карина.
Карина не ответила.
Ночью она долго не могла заснуть. Артём лежал рядом, дышал ровно, но она знала — он тоже не спит.
– Ты злишься? – спросил он наконец в темноте.
– Да.
– Прости.
– Мне не нужно «прости», – она повернулась к нему. – Мне нужно, чтобы ты понял одну вещь. Эта квартира — не просто стены. Это единственное, что у меня было своё до тебя. И я не отдам его. Даже из жалости. Даже из любви.
Артём молчал так долго, что она уже подумала — он уснул.
Но потом он произнёс — очень тихо:
– Я думал… если мама здесь, рядом… мне будет спокойнее. Что я смогу её защитить.
– А меня? – спросила Карина. – Меня ты тоже хочешь защитить?
Он повернулся, нашёл её руку под одеялом.
– Конечно.
– Тогда не заставляй меня защищаться от тебя.
На следующее утро Галина Ивановна проснулась раньше всех. Карина вышла на кухню и увидела, как свекровь уже моет посуду после вчерашнего ужина.
– Доброе утро, – улыбнулась та. – Я тут подумала… может, переставим столик поближе к окну? Там светлее будет завтракать.
Карина почувствовала, как внутри что-то напряглось.
– Столик стоит нормально, – ответила она спокойно. – Нам и так удобно.
Галина Ивановна кивнула — слишком поспешно.
– Конечно, конечно. Как скажешь.
Но Карина уже знала: это только начало. Маленькие, почти незаметные попытки переставить, переложить, переиначить. Чтобы через полгода квартира уже не чувствовалась её собственной.
Она налила себе кофе и вышла на балкон. Утро было морозным, ясным. Внизу по дорожкам спешили люди, выдыхая облачка пара. Обычная жизнь.
А в её квартире уже поселился человек, который не собирается уходить.
И мужчина, который, кажется, готов на всё, лишь бы не видеть, как его мать плачет по ночам одна.
Карина допила кофе и вернулась в кухню.
– Галина Ивановна, – сказала она тихо, но твёрдо. – Давайте сразу договоримся. Я очень рада, что вы здесь. Но это мой дом. И правила здесь устанавливаю я.
Свекровь замерла с полотенцем в руках.
– Я понимаю, детка.
– Надеюсь.
Но в глубине души Карина уже чувствовала — разговор с Артёмом, который назревал давно, будет самым тяжёлым в их жизни.
И что он случится гораздо раньше, чем она думала.
Прошло ещё десять дней. Десять дней, в течение которых квартира постепенно наполнялась чужими запахами и звуками.
Галина Ивановна вставала рано — в половине седьмого. Шаги её были лёгкими, почти неслышными, но Карина всё равно просыпалась от первого скрипа половицы. Потом включался чайник — всегда на самой громкой отметке. Потом долго звенела ложечка в стакане, размешивая сахар. Потом раздавался кашель — сухой, надрывный, от которого у Карины внутри всё сжималось.
Она старалась не замечать. Уходила на работу раньше обычного, возвращалась позже. Но дом уже не был прежним. Даже воздух в нём изменился — стал гуще, теплее, пропитан лекарствами и старым одеколоном «Красная Москва», который Галина Ивановна бережно хранила в маленькой косметичке.
Артём почти не разговаривал с женой наедине. Когда они оставались вдвоём, он смотрел в телефон, отвечал коротко, уходил курить на балкон. Карина не спрашивала — и так знала. Он ждал. Ждал, когда она сдастся. Когда скажет: «Ладно, пусть прописывается. Раз уж так получилось».
Но Карина молчала.
Вечером в пятницу всё изменилось.
Она вернулась домой около девяти. В прихожей горел свет, пахло жареной картошкой и укропом. Из кухни доносились голоса — низкий, усталый Артёма и высокий, чуть дрожащий Галины Ивановны.
Карина остановилась в дверях.
За столом сидели трое. Галина Ивановна — в своём любимом бордовом свитере, Артём — в рубашке, которую она ему подарила на день рождения два года назад. И незнакомая женщина лет пятидесяти пяти, в строгом костюме, с папкой в руках.
– Добрый вечер, – сказала Карина тихо.
Все трое повернулись к ней.
– Карина… – Галина Ивановна попыталась улыбнуться. – Вот, познакомься. Это Людмила Петровна, наш нотариус.
Карина почувствовала, как кровь медленно отливает от лица.
– Нотариус?
Артём встал. Подошёл к ней, взял за локоть — осторожно, почти виновато.
– Садись, пожалуйста. Нам нужно поговорить.
Она не села. Осталась стоять, глядя на чужую женщину в её кухне.
– Что происходит?
Людмила Петровна открыла папку, достала несколько листов.
– Добрый вечер, Карина Сергеевна. Я нотариус, занимаюсь вопросами наследования и дарения. Ваш супруг обратился ко мне с просьбой подготовить документы о дарении доли в квартире.
Карина посмотрела на Артёма.
– Какой доли?
– Половины, – ответил он тихо. – Я хочу, чтобы мама была защищена. Если со мной что-то случится… она сможет здесь остаться. Законно.
– Ты хочешь подарить ей половину моей квартиры.
– Не ей. Мне. А я потом… – он запнулся. – Потом мы могли бы оформить всё правильно.
– Правильно — это как?
Галина Ивановна вдруг заплакала — тихо, без всхлипов. Просто слёзы покатились по щекам.
– Детка… я не прошу многого. Только чтобы не выгнали, когда… когда меня уже не станет. Чтобы хоть угол был.
Карина стояла неподвижно. В ушах шумело.
– Выгнать больного человека никто не имеет права, – сказала она наконец. – Даже если он не прописан. Есть суд. Есть законы о защите пожилых. Но вы решили пойти другим путём.
Артём шагнул ближе.
– Карин… я не хочу тебя обманывать. Я просто боюсь. Боюсь, что однажды утром проснусь — а её уже нет. И что тогда? Что я буду делать?
– Ты будешь жить дальше, – ответила она спокойно. – Как все. Но моя квартира останется моей.
Людмила Петровна кашлянула.
– Карина Сергеевна, если вы подпишете дарственную, это будет добровольный акт. Никто вас не принуждает. Но ваш супруг имеет право…
– Имеет право просить, – перебила Карина. – Не имеет права требовать. И уж точно не имеет права приводить нотариуса домой без моего согласия.
Она повернулась к Артёму.
– Ты привёл её сюда. В мой дом. Без предупреждения. Чтобы я почувствовала себя загнанной в угол.
– Я хотел, чтобы ты увидела, что это серьёзно, – сказал он. – Что я не отступлю.
Карина посмотрела на него долго, очень долго.
Потом медленно сняла с пальца обручальное кольцо. Положила на стол — рядом с папкой нотариуса.
– Тогда уходи, – сказала она тихо. – Вместе с ней. Прямо сейчас.
Галина Ивановна ахнула.
Артём побледнел.
– Карина…
– Нет. Хватит. – Она повернулась к нотариусу. – Спасибо, что пришли. Но документы подписывать никто не будет. Ни сегодня, никогда-либо.
Людмила Петровна закрыла папку.
– Ясно. Тогда я… пойду.
Она встала. Галина Ивановна попыталась её остановить, но та мягко отстранилась.
– Я на связи, если передумаете.
Дверь за ней закрылась.
В кухне стало очень тихо.
Галина Ивановна плакала уже в голос.
Артём смотрел на кольцо на столе.
– Ты правда хочешь этого? – спросил он хрипло.
– Нет, – ответила Карина. – Я хочу, чтобы ты выбрал. Меня. Или эту квартиру, которую ты решил отобрать под видом заботы.
Он опустил голову.
– Я не отбирал. Я хотел защитить.
– Защищая одного, ты уничтожаешь другого. Меня.
Галина Ивановна вдруг встала. Пошла в комнату. Вернулась через минуту с маленькой сумкой через плечо.
– Я уезжаю, – сказала она. – Сегодня же. К соседке. Она давно звала.
– Мама… – начал Артём.
– Нет, сынок. – Она посмотрела на него с такой тоской, что у Карины защемило сердце. – Я не хочу, чтобы вы из-за меня… Чтобы ты потерял семью. Я уеду. А ты… ты подумай.
Она подошла к Карине. Обняла её — коротко, но крепко.
– Прости меня, детка. Я не хотела… так.
Потом повернулась к сыну.
– Проводишь?
Артём молча кивнул. Взял один из баулов. Они вышли.
Карина осталась одна.
Она подошла к столу, взяла кольцо. Покрутила в пальцах. Потом аккуратно положила в карман джинсов.
Через час Артём вернулся.
Один.
Он остановился в дверях кухни.
– Она у соседки. Завтра я отвезу её вещи.
Карина кивнула.
– А ты?
Он долго молчал.
– Я… я был не прав. Во всём. Я думал, что если мама будет здесь, мне станет легче. А стало только хуже. Для всех.
Он сделал шаг вперёд.
– Я не хочу терять тебя. И не хочу, чтобы ты думала, будто я способен отобрать у тебя дом.
Карина смотрела на него — внимательно, без улыбки.
– Тогда докажи.
– Как?
– Живи здесь. Со мной. Без мамы. Без нотариусов. Без разговоров о долях. Просто живи. Как раньше.
Он кивнул.
– Хорошо.
– И если когда-нибудь снова придёт мысль… «а вдруг», – Карина сделала паузу, – ты придёшь и скажешь мне. Прямо. Честно. И мы решим вместе. Но не за моей спиной.
– Обещаю.
Она подошла к нему. Положила руку ему на грудь — туда, где билось сердце.
– Тогда оставайся.
Артём обнял её — осторожно, словно боялся спугнуть.
Они стояли так долго.
Потом Карина тихо сказала:
– Я сниму ей хорошую комнату. Недалеко. С лифтом. Будем навещать каждый день. Но здесь… здесь только мы.
Он кивнул, прижимаясь губами к её виску.
– Только мы.
За окном шёл снег — крупный, медленный. Квартира молчала. Впервые за много недель в ней было тихо. И спокойно. Как дома.
Рекомендуем: