Ночь накрыла лес плотной пеленой тьмы. Где‑то вдали, за линией фронта, глухо ухали разрывы — артиллерия вела беспокоящий огонь. В заброшенном сарае, наполовину скрытом зарослями бузины, сидел радист — младший сержант Алексей Карпухин. Перед ним — рация РСБ‑Ф, тускло мерцающая лампочками. Руки в ссадинах, на виске — запекшаяся кровь от осколочного ранения.
Экипаж танка Т‑34 — командир лейтенант Дмитрий Воронов, механик‑водитель Семён Лыков, наводчик Григорий Овсянников и заряжающий Пётр Кулаков — ждал. Машина оказалась в низине у речки, зажатая между немецкими автоматчиками. Патроны на исходе, топливо — на последнем делении. Выход был один: получить координаты безопасного коридора и прорываться к своим.
Но связь пропадала.
Два дня назад ситуация выглядела совсем иначе.
Алексей Карпухин прибыл в танковый батальон как специалист по радиосвязи — его прикомандировали для обеспечения взаимодействия с артиллерийскими подразделениями. Задача: корректировать огонь, передавать данные о передвижении противника, поддерживать связь с штабом во время рейдов.
В тот роковой рейд Воронов получил приказ: прорваться через лесополосу, выявить немецкие огневые точки и, если возможно, уничтожить склад боеприпасов у железнодорожной насыпи. Карпухин отправился с экипажем — без надёжной связи операция теряла смысл.
Сначала всё шло по плану. Танк прошёл первую линию обороны, подавил два пулемётных гнезда. Алексей успевал передавать координаты, получал подтверждения от артиллерии. Но на обратном пути — засада.
Из оврага выползли немецкие бронетранспортёры, с флангов ударили миномёты. Танк рванул к речке, надеясь использовать рельеф местности для укрытия, но плотный огонь противника и сложная конфигурация низины лишили его манёвренности. Машина оказалась заблокированной: впереди — крутой подъём, слева и справа — вражеские позиции.
Карпухин в последний момент успел вынести рацию из танка — снаряд разбил антенну, и продолжать работу внутри было невозможно. Он нашёл укрытие в полуразрушенном сарае в ста метрах от машины, развернул станцию и попытался восстановить связь.
— Алёша, давай! — крикнул Воронов, заглядывая в сарай. — Нам нужны цифры. Хоть что‑нибудь!
Карпухин кивнул, не отрываясь от наушников. В эфире — треск, помехи, редкие немецкие переговоры. Он крутил ручки настройки, менял диапазоны, стучал по корпусу рации, будто пытаясь разбудить её.
— Штаб… штаб, это «Беркут‑три»! — хрипел он в микрофон. — Ответьте! Мы в ловушке у речки. Нужны координаты отхода. Повторяю — нужны координаты!
Тишина.
— Пробуй ещё! — не унимался Воронов. — Без связи мы тут сгниём!
Алексей сглотнул. Горло пересохло. Он знал: если не пробьётся — все погибнут.
Он вспомнил, как ещё утром смеялись у костра. Пётр рассказывал байки, Григорий подшучивал над Семёном, который вечно забывал свой котелок. Воронов улыбался, глядя на них, и говорил: «Вот так и надо — с шуткой, а не с тоской».
Теперь шутки кончились.
Карпухин снова нажал на тангенту:
— «Беркут‑три» вызывает штаб! Ответьте! Мы на точке «Омега‑семь». Враг в трёхстах метрах. Нужны координаты!
И вдруг — слабый, едва различимый голос:
— «Беркут‑три»… слышим вас… подождите…
— Да! Да! — Алексей едва не вскрикнул. — Мы здесь! Дайте цифры!
— Координаты… передаём… — голос тонул в помехах. — Повторите…
Он схватил блокнот, карандаш, начал записывать. Цифры плыли перед глазами, но он цеплялся за них, как за спасательный трос.
— Есть! — выдохнул он. — Есть координаты!
В этот момент рядом с сараем разорвался снаряд. Стены задрожали, посыпалась штукатурка. Карпухин инстинктивно пригнулся, но не отпустил микрофон.
— «Беркут‑три», подтвердите приём! — звучал в наушниках голос.
— Подтверждаю! — крикнул Алексей. — Получили! Спасибо!
Ещё один взрыв — ближе. Осколки прошили стену, один — чиркнул по плечу. Алексей зашипел от боли, но продолжал держать связь.
— «Беркут‑три», уходите! У вас три минуты до нового удара! Повторяю — три минуты!
— Понял! — Алексей выключил рацию, рванул провода, чтобы не оставлять врагу. — Есть! Есть путь!
Он вывалился из сарая, едва держась на ногах. Воронов бросился к нему:
— Ну?!
— Вот! — Алексей протянул блокнот. — Здесь. Прорыв через овраг, потом — к лесополосе.
— Молодец! — лейтенант хлопнул его по плечу, но тут же заметил кровь. — Ты ранен!
— Пустяки. Идите. Я… я догоню.
— Не дури! — рявкнул Семён. — Садись в танк!
Но Алексей покачал головой:
— Рация… её надо спрятать. Не могу бросить.
Они уходили. Танк, лязгая гусеницами, рванул к оврагу. Алексей, прижимая к груди рацию, бросился в гущу кустов. Он знал: немцы уже близко, ищут источник сигнала.
За спиной — выстрелы, крики. Он упал в канаву, затащил рацию под корни старого дуба, засыпал листьями.
— Прости, дружище, — прошептал он, гладя на потрёпанный корпус. — Но ты спас их.
Он поднялся, чтобы бежать следом, но в этот момент из‑за деревьев выскочили немецкие автоматчики.
— Halt! — крикнули они.
Алексей не стал прятаться. Он выпрямился, посмотрел на них и улыбнулся.
— Ну, вот и всё, — сказал он вслух.
Выстрелы разорвали ночь.
Танк прорвался. Через овраг, через минное поле, сквозь огонь — они вышли к своим. Воронов, стоя у люка, сжимал в руке блокнот с координатами.
— Алексей… — прошептал он. — Спасибо.
Никто не знал, что радист не успел добежать до машины. Никто не видел, как он погиб, защищая рацию. Но его голос — тот самый, дрожащий, но упрямый — навсегда остался в памяти экипажа.
Через месяц Воронов получил письмо из штаба:
«Младший сержант Алексей Карпухин представлен к ордену Красного Знамени посмертно за мужество и самоотверженность при выполнении боевого задания. Благодаря его действиям экипаж танка Т‑34 успешно вышел из окружения».
Воронов прочитал, сложил бумагу, спрятал в нагрудный карман. Потом достал из ящика стола потрёпанный блокнот — тот самый, с координатами.
— Мы живы, Алёша, — сказал он тихо. — Ты нас вытащил.
И где‑то в вышине, будто эхо, прозвучал знакомый голос:
— Я знал. Я верил.
История девушки, которая поехала покорять столицу здесь.