Я еду по той дороге, что вросла в мою плоть, в мои кости. Свернув в деревню, я останавливаюсь возле бабушкиного дома. Его пустые окна смотрят на меня, как слепые глазницы. Затем я иду в лес. Тропинка вьется под ногами, знакомая до каждой коряги, до каждого поворота. Я мог бы пройти ее в полной тьме, и она все равно привела бы меня туда, куда нужно.
Останавливаюсь перед древним дубом. Его кора шершава и холодна, как кожа мертвеца. Рядом — простой деревянный крест. Я прикасаюсь ладонью к грубой, намокшей от сырости древесине. Она отдает в пальцы ледяным онемением.
— Может, уже хватит?
Голос звучит у меня за спиной. Я оборачиваюсь. Он стоит там, мой друг. В его облике не изменилось ничего. Только я за эти девять лет стал тяжелее, грубее, покрылся шрамами, которых нет на его вечной коже.
Он протягивает руку. Я пожимаю ее.
— Перестань сюда приезжать, — говорит он. В его серых, цвета речной гальки глазах плещется тихая печаль.
— Не могу. Ты мой единственный друг.
— Знаешь, теперь это звучит глупо, — он садится, прижимается спиной к стволу. — Я всего лишь призрак. Тень, привязанная к этому месту. А ты — живой. Тебе надо двигаться. Дышать. Я думал, ты перестанешь приходить после того, как бабушка умерла. Но ты упрям.
— Когда она умерла, — я сажусь рядом, и влажная земля сразу холодит бедра, — я клялся себе, что это конец. Что больше не приду. Но не вышло. Потому что кроме тебя, у меня никого нет.
— У тебя же есть родители.
— Иногда мне кажется, я для них призрак, — говорю я, и слова выходят горькими. — Они не звонят, если только я сам не позвоню. Вся их жизнь — работа и моя сестра. И я… я за них рад. Искренне. Просто работа для них наконец перестала быть всем.
— Когда ты найдешь себе девушку? — спрашивает он.
— Не знаю. — Вздох разрывает грудь. — Вроде все есть: работа, квартира, цифры на счету. А счастья нет. Возвращаюсь в пустоту. Тишина давит на барабанные перепонки. И тогда я думаю о тебе. Ты ведь тоже чувствовал эту пустоту? Этакую… бездонную тишь?
— Я чувствовал ее задолго до смерти, — отвечает он. — И только сейчас, благодаря тебе, она ушла. Ты помог мне. Теперь моя очередь. — Он смотрит куда-то сквозь стволы деревьев. — Не возвращайся больше. Строй свою жизнь. Забудь. Я не вечен. И когда я исчезну, одиночество затопит тебя с головой. Поверь.
Он встает. Поднимает голову к небу. И вдруг контуры его тела начинают дробиться, мерцать, как плохая связь на экране.
— Что с тобой? — я вскакиваю.
— Видать пришло время, — он смотрит на свои руки. — Мне пора.
Он делает шаг. Его рука ложится мне на плечо. Ощущение — не вес, а легкое давление, будто от падения листа.
— Прощай, мой единственный друг, — он улыбается, и в этой улыбке — вся тишина мира.
— Я никогда тебя не забуду, — выдыхаю я.
Его силуэт колышется, тает, рассеивается в воздухе.
Я стою еще пять минут. Смотрю в небо. Надеюсь, его душа нашла покой.
Иду назад. Ноги тяжелы, будто налиты свинцом. На опушке поворачиваю к кладбищу. Прихожу. Стою напротив бабушкиной могилы. На граните — ее фотография. Глаза смотрят на меня.
И память наносит удар.
Я сижу на лекции. В кармане жужжит телефон. Сообщение от отца. Два слова: «Бабушка умерла». Я вскакиваю. Выбегаю. Мир сужается до окна такси, за которым мелькают чужие жизни. Деревня. Потом — туман. Густой, ватный, застилающий все. Прощание. Запах воска и земли. Глухой стук комьев о крышку.
Ночь. Я иду сквозь темень в лес, к Жени. Его тихий голос: «Никто не вечен. Она теперь в лучшем мире». И его рука на моем плече.
Тогда я остаюсь с ним до самого рассвета. Сижу на промерзшей земле, пока черное небо не начинает бледнеть по краям, как старая бумага. Лишь с первыми птичьими криками, пустыми и резкими, я поднимаюсь и возвращаюсь в деревню. Мои шаги гулко отдаются в предрассветной тишине…
— Бабуль, — шепчу я, стоя у могилы. Холод камня проникает через подошву ботинок. — Женя ушел. Теперь я… совершенно один. И ты была права. Та тьма, что жила в нем, теперь прилипла ко мне. Она ложится пленкой между мной и миром, заглушает голоса, стирает краски. Но я верю — она уйдет. Как ушел он. И однажды я приду сюда не один. Я приведу сюда свою жену.
Солнце внезапно разрывает пелену туч. Длинный, холодный луч падает точно на меня, на этот камень. Он не греет — он лишь освещает, будто прожектором на пустой сцене. Знак ли это, что всё наладится?
— Я больше не буду приезжать каждую субботу. Но я буду навещать тебя. Обещаю. Пока.
Я поворачиваюсь и бреду к бабушкиному дому. Ноги движутся сами. И вот я вижу — на крыльце силуэт девушки. Рядом с ней копошится маленький мальчик. Ему года два, не больше. Она пытается открыть замок, ее движения резкие, беспомощные. Ключ скрипит, но не поворачивается.
— Вам помочь? — вхожу в ограду.
Она вздрагивает, оборачивается. Глаза широкие, усталые.
— Спасибо, — она снова тычет ключом в скважину. — Я сама.
Подхожу ближе. Улыбаюсь мальчику. Он смотрит на меня не мигая, а потом его лицо расплывается в улыбке.
— Позвольте, — протягиваю руку.
Она замирает, затем сдается, кладет холодные ключи мне на ладонь.
— Вот так, — говорю я тихо, совершая простое, отработанное движение. — До конца. Надавить. Повернуть. — Замок с глухим щелчком открывается.
— Спасибо вам, — она выдыхает. — А вы…
— Я внук. Раньше тут жила моя бабушка.
Я знал, что отец выставил дом на продажу. Но, не думал что его купят. Да ещё и молодая девушка с ребенком. В этой глуши, где ветер гуляет по пустым огородам. Где одна зима может сломать дух.
— Если хотите, заходите, — приглашает она, и в ее голосе слышится неуверенность, растерянность.
— С удовольствием, — отвечаю я, и сам не понимаю, зачем.
Переступаю порог. Всё тут такое же, как когда бабушка была жива. Даже запах не изменился.
— Леша, стой тут, — говорит она мальчику. Потом поднимает взгляд ко мне. — Не подскажете, где тут дрова? Печь надо растопить…
— Сзади, за углом. Я принесу.
— Не стоит… — начинает она, но я уже выхожу на улицу.
Возвращаюсь с охапкой поленьев. Их кора шершавая, пахнет смолой и временем. Разжигаю огонь в печи. Пламя сначала нехотя лижет щепки, а потом взрывается оранжевым языком. Я смотрю в этот живой свет, потом в окно. За окном желтые листья с черемухи отрываются и медленно падают.
— Дядя.
Маленькая рука тянет меня за штанину. Я отрываю взгляд от окна. Вижу его серьезные глаза.
— Привет, богатырь, — поднимаю его. Его ручонки доверчиво обвивают мою шею.
— Леша, не мешай дяде! — говорит девушка.
Я осторожно ставлю мальчика на пол. Он нехотя отходит к матери.
— Простите, — говорю я, ловя ее встревоженный взгляд. — Я не хочу создать вам проблем. Если вернется муж… я пойду.
Мысль пришла внезапно. Чужой мужчина в доме. Ребенок на руках. Глупая, опасная картина.
— Мужа нет, — говорит она так тихо, что слова едва слышны сквозь треск поленьев. — Он нас бросил.
Ее взгляд на миг уходит в пол. А потом поднимается. И в этих глазах я не вижу жалости к себе. Вижу усталое, но твердое пламя.
— Может, останетесь на чай? Хоть как-то отблагодарю вас за помощь…
— Не откажусь.
Мальчик снова тянется ко мне. Я беру его и сажаю на колени. Он доверчиво прижимается ко мне спиной. И это чувство… Оно сдавливает горло. Это тяжесть тепла. Звук ровного дыхания.
Семья. Вот из чего соткан мир. Вот что отгоняет тьму.
А я, по секрету… Теперь я приезжаю в деревню чаще, чем когда-либо. Потому что не могу прожить и дня без этого дома. Без запаха хлеба из печи. Без смеха Леши, который теперь, крепко обнимая за шею, называет меня звонким, ясным словом: «Папа».
Если хотите узнать, кто это призрак, читайте предыдущий рассказ: Крест у Чёртого оврага.