RoMan Разуев - рассказы

Пальцы впились в мокрую землю. Лиза не шевелилась. Только слушала: глухой стук лопаты о корни. Тяжёлое дыхание. Шорох осыпающейся земли. Боль пульсировала в виске, сползала по шее, замирала тупым жаром под рёбрами. Желудок скрутило. Появился кислый привкус на языке. Лиза моргнула. В стороне, в серых сумерках, мужчина по пояс в яме упорно кидал землю на край. Бежать. Правая нога дрогнула. Никаких верёвок. Она медленно перекатилась на бок. Ладони нашли опору. Поднялась, не отводя взгляда от его спины...

Я расскажу вам одну историю из своей жизни. То, что со мной произошло, разделило мою жизнь на «до» и «после». В тот момент я лишился всего самого дорогого, что у меня было. С самого детства в моей жизни помимо родителей была и няня. Её звали Света (фамилию уже не помню). Родители наняли её, как только мне исполнился год. Они люди занятые, знаменитые, постоянно в разъездах: театры, съёмки в фильмах. Когда я подрос, я воспринимал Свету как часть нашей семьи. Даже иногда по случайности называл её мамой...

Знаете, есть такая поговорка: «Не буди лихо, пока оно тихо». Раньше я смеялся над этим. Думал, что это просто страшилка для детей. Я — Максим, и для меня заброшенные здания всегда были чем-то вроде машины времени. Ступил за порог — и ты уже не в 2026-м, а в лихих 90-х или застойных 70-х. Тишина, ржавчина, миллион вопросов без ответов. Я веду небольшой канал о заброшках. Не скажу, что миллионник, но свои 20 тысяч зрителей есть. И вот неделю назад мне на карте попался объект — бывший ликеро-водочный завод за городом...

Ночь над Санкт-Петербургом опускалась тяжело — мраморной плитой. Ноябрьский ветер гнал по Мойке ледяную воду, и старые стены Михайловского замка вздыхали в ответ на каждый порыв: протяжно, с присвистом, будто внутри переговаривались невидимые голоса. Антон Петровский, старший охранник с десятилетним стажем, знал все эти звуки. Он работал в замке третий год и давно перестал вздрагивать от скрипа половиц и завываний в вентиляции. Обычная физика, говорил он себе. Древесина усыхает, здание дышит, коммуникации старые...

Лондон, 1977 год. Эпоха панк-рока и правящей королевы. Время, когда люди верили в науку и прогресс, а не в призраков. И уж точно никто не ждал, что самый настоящий ад откроется в самом обычном доме на Грин-стрит, 284, в скромном районе Энфилд. Вечер 30 августа выдался промозглым и сырым. Пегги Ходжсон, уставшая мать-одиночка, растившая четверых детей, наконец выдохнула — уложила младших. Жила она скромно, но гордость не позволяла жаловаться: дом на Грин-стрит, 284 был казённым, тесноватым для пятерых...

Я сидела на холодном кафельном полу, прислонившись спиной к шкафу. Пахло формалином — запахом, который теперь навсегда въестся в мою память. Передо мной, на хирургическом столе, под тонкой простыней лежало тело моего сына. Лёша. Мой мальчик. Ему было двенадцать. Я смотрела на очертания его худеньких плеч, на торчащие из-под ткани носки кроссовок, которые я купила ему на прошлой неделе. Он хотел именно такие, с неоновой подошвой, и мы тогда долго спорили в магазине. Я говорила, что они слишком кричащие, а он смеялся и говорил, что «так его будут лучше видно в темноте»...

Луна висела над трассой, как театральный прожектор — круглая, неестественно белая, она освещала пустую дорогу с жестокой, равнодушной ясностью. Вероника в десятый раз повернула ключ зажигания. Стартер издал короткий, надсадный хрип и затих. Тишина, наступившая после этого, была такой плотной, что заложило уши. — Только не сейчас, ну пожалуйста, только не сейчас, — прошептала она, стукнув ладонями по рулю. До деревни родителей оставалось километров пятнадцать. Десять минут езды, если повезёт. Телефон,...

Ника вышла из библиотеки поздним вечером. Спустилась по ступенькам и замерла. Слеза, сорвавшись с ресниц, перечеркнула родинку в виде полумесяца под глазом и холодным ручейком скользнула по щеке. Девушка смахнула её тыльной стороной ладони. — Будьте вы прокляты! — выдохнула она, вскинув голову к небу. Там, как обычно, не горело ни звезды. Только бесконечная, давящая тьма, к которой Ника, казалось, привыкла за эти годы. Она обернулась и посмотрела на тяжёлую дверь библиотеки. Там, за ней, было единственное место, где она чувствовала себя в безопасности...

Заброшенная шахта за городом была местом, о котором шептались даже те, кто не верил в приметы. Егор часто слышал эту историю: как несколько лет назад там случилась беда, как земля вздрогнула и плюнула в небо угольной пылью, похоронив заживо целую смену. Власти тогда говорили о «нарушении техники безопасности» и «сложных горно-геологических условиях». Сетку вокруг входа натянули уже на следующий день после того, как схлынули толпы журналистов. — Ну чего ты трясешься? — Егор толкнул плечом Оксану, поправляя на плече лямку рюкзака...

Алина смотрела на себя в зеркало и с трудом сдерживала рвотный позыв. Нет, платье было прекрасным. Итальянское кружево, ручная работа, корсет, утягивающий талию до осиной. Бриллианты в ушах (четыре карата, между прочим!) отливали холодным голубым огнем. Фата, легкая, как облако. И всё это великолепие висело на ней, как на пугале. — Алиночка, ну что за кислая мина? — мать, Надежда Ивановна, порхала вокруг неё, как коршун над перепелкой. — Спину выпрями! У тебя не похороны, а свадьба! Максим вон какие...

Знакомство в продуктовом магазине — это, наверное, самая заезженная история в мире. Но когда Вика в пятницу вечером выбирала между дорогим сыром с плесенью и обычным твердым, она думала совсем не о мужчинах. День выдался тяжелый, начальник накричал из-за отчета, и единственным утешением должна была стать бутылка итальянского вина и этот самый сыр. Она уже почти положила руку на «Пармезан», как вдруг чья-то рука потянулась к такому же кусочку. Их пальцы почти соприкоснулись. — О, простите! — раздался приятный бархатистый голос...

Я стою посреди туннеля. Сотни лампочек — светодиодных, ярких — уходят в бесконечность. Они не просто слепят, они греют. Кожей чувствую это тепло. И внутри — разливается горячая волна. Мне хорошо. Впервые за долгое время. Ничего не болит. Мысли не грызут изнутри. Даже смерть Лены… она уже не кажется той чёрной дырой, что засасывает. Боль ушла. И только я думаю о ней — приходит осознание. Чужой голос прямо в голове: «Это не жена умерла. Это ты ушёл из жизни». Странно. Но я не пугаюсь. Тревога за Лену, за родных, за всё, что осталось там — исчезает...