«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 38
Воронцов нахмурился, и в этом движении сблизившихся темных бровей было столько усталого раздражения, что воздух в номере, казалось, стал тревожным. Матвей поставил бокал с недопитым шампанским на стеклянный столик так, что тот звонко стукнул, поднялся с кресла – медленно, будто против собственной воли – и вышел на балкон. Я видела, как его плечи напряглись под тонкой тканью рубашки, впитывая холод. Прохладный январский воздух ворвался в распахнутую дверь, заставляя меня вздрогнуть.
Я подождала несколько ударов сердца, давая ему пространство, но молчание затягивалось, становясь невыносимым. Взяла куртку, накинула на плечи, вышла на балкон, закрыла дверь и встала рядом, опершись локтями на холодный парапет, всем своим видом показывая: я не уйду. Ответ мне ещё нужен. Эта тишина между нами была теперь полна невысказанного, и мне казалось, слышу, как бьётся его сердце – глухо и гулко, как барабан в пустой комнате.
– Давай на «ты»? – вдруг предложил Воронцов. Его голос прозвучал неожиданно тихо, нарушая суровость, которую он выстраивал вокруг себя весь вечер.
Я кивнула, не задумываясь. Теперь это казалось не просто формальностью, а необходимостью, жестом доверия, который он протягивал, и я спешила принять. Мы выпили бутылку шампанского до этого, сидя на полу у камина, и разговор тёк плавно, снимая слой за слоем светские условности. Говорили о книгах, о музыке, о глупых случаях из детства – ни о чём и обо всём сразу. И где-то в промежутках между словами и взглядами, украдкой брошенными в отблесках огня, возникло что-то хрупкое и важное. По крайней мере, мне так показалось. Душевная близость, теплота, робкое доверие – всё это витало в воздухе, как аромат хвои и мандаринов.
Рядом с Воронцовым я чувствовала себя странно уютно и защищённо, словно мы знали друг друга в какой-то другой, более простой жизни.
– Это случилось… – он начал и замолчал, снова сжав кулаки. – После того, как мне сообщили об Алсу. Я примчался в перинатальный центр, влетел в это белое, пахнущее антисептиком чистилище, и когда патологоанатом, не глядя в глаза, отвела меня в тихую комнату, и я увидел её… белое, восковое лицо под этим ужасным, шуршащим черным пластиком… в который упаковали мою любимую, словно… как бракованный товар, как вещь! – Матвей выговорил последние слова не громко, а с каким-то шипящим, звериным отчаянием, сквозь плотно стиснутые зубы. – Тогда я… мне хотелось всё разрушить… Когда в самом начале беременности нам сказали, что при родах могут возникнуть осложнения, не поверил. То есть, мне хотелось думать, что с таким уровнем медицинского обслуживания, которое могу обеспечить жене, ничего страшного не может случиться. Это было против всех правил, против моего понимания реальности: пойми, Маша, когда у тебя столько денег, возникает ощущение…
– Всесилия? – подсказала я.
Воронцов горько усмехнулся.
– Типа того. Но, как показывают примеры, даже при наличии очень больших денег некоторые вещи исправить невозможно. Самые громкие примеры, которые у всех на слуху, – создатель Apple Стив Джобс и фронтмен Queen Фреди Меркьюри. Только я тогда о них не думал, конечно. Когда же всё случилось… – Воронцов резко оборвал себя, сделал глубокий, прерывистый вдох, и его плечи вздрогнули. Он зажмурился, пытаясь взять под контроль дрожь в голосе. – Я тогда, наверное, кричал. Требовал главврача, сломал что-то, кажется, опрокинул стойку с инструментами… В глазах стояла черно-красная пелена, и только холод на её щеке, когда я всё же дотронулся… Этот холод… Он потом долго снился. На следующий день мне рассказали, что я натворил. Стало мучительно стыдно. Купил им самый современный аппарат УЗИ, сложную систему кардиомониторинга. Не знаю, чтобы извиниться или чтобы просто… чтобы больше такого никогда не повторилось. Глупо, да?
На балконе становилось всё холоднее, морозный воздух обжигал лёгкие, а Матвей стоял в одной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы у горла. Я, опасаясь, что он простудится, разгорячённый вином и откровенностью, быстро нырнула в номер. Подхватила с дивана большое шерстяное покрывало, пахнущее отелем и чистотой, и вынесла ему. Протянула молча. Он взял его, и вместо того, чтобы просто накинуть на плечи, развернул широким жестом и укрыл нас обоих, натянув края себе на плечо и мне на спину. Он притянул меня ближе, так что я оказалась прижата к нему боком, от макушки до колена чувствуя линию его тела, тепло, отгоняющее холод. Это было сделано так естественно, так по-хозяйски, словно мы и правда были парой, укрывающейся от мира под одним пледом много зим подряд.
Я замерла, боясь пошевелиться и разрушить это хрупкое, почти нереальное ощущение связи. Матвей возвышался рядом, и я чувствовала не только его сильное плечо, но и тяжесть, которая лежала на нём все эти годы. Он казался одновременно и несокрушимым, и бесконечно уставшим.
– Через два дня домой привезли Дашу, – продолжил он, и голос снова стал ровным, отстранённым, как будто он рассказывал не о родном, а о совершенно постороннем человеке. – Мне позвонили, сказали, что можно забирать. Я приехал, вошёл в прихожую, и няня Галина Михайловна уже держала её на руках, спелёнатую. Как увидел крошечное красное личико… Я обернулся и вышел. Просто ушёл, сел в машину и уехал. Ты себе не представляешь, как же она была, как она есть похожа на Алсу! Это не просто похожесть, это… мимикрия души. Те же глаза-миндалины, тот же разрез, тот же глубокий, изучающий взгляд новорождённого, который, как мне показалось, уже всё понимает. Губы, нос, форма лба – с жены будто слепок сделали. Я не смог этого вынести. Было физическое ощущение предательства, будто Алсу схитрила, отдала всю свою физическую суть дочери и исчезла. И потому я… винил в смерти жены эту маленькую девочку. Я так сильно, до боли в груди, в это поверил, что решил наказать нас обоих. Удалился. Она росла под опекой душевной и доброй Галины Михайловны в окружении лучших гувернанток, учителей. У неё было всё, кроме родителей. А я привык. К тишине, к пустоте, к тому, что единственный диалог, который у меня получается, – это с цифрами в отчётах. Бизнес – идеальный партнёр. Он внезапно умереть не может, так, чтобы ты ничего не успел сделать, или же от тебя не зависело совершенно ничего.
– А как же другие женщины? – рискнула я спросить, и тут же пожалела, почувствовав, как под покрывалом Воронцов слегка напрягся. – Ты ведь сильный, здоровый мужчина… Со своими… естественными чувствами, желаниями? – я запнулась, и голос мой звучал неестественно громко в ночной тишине. В голове зазвучала тревожная сирена: «Слишком далеко заходишь, Маша, немедленно остановись! Он тебе не ровня, чтобы такое спрашивать!»
Матвей долго молчал, глядя куда-то вдаль, где городские огни растворялись в морозной дымке. Его профиль в полумраке казался высеченным из камня.
– Желания… – наконец произнёс он, и в его голосе послышалась горькая усмешка. – Они есть. Где-то на периферии, как фоновый шум. Знаешь, когда ты сознательно забиваешь каждый час дня работой, когда ты устаёшь так, что падаешь и проваливаешься в сон без сновидений, они затихают. Их можно заглушить. Я постарался оградить себя от всего, что могло бы их разбудить: никаких клубов, светских раутов с их фальшивым смехом, никаких необязательных знакомств. Дом – это место, где я сплю. Офис, самолёты, отели – вот мой реальный мир. Вот и сюда приехал, как видишь, под самый новый год. Отмечать не собирался. Думал заказать в номер сэндвич, принять душ и лечь спать, чтобы даже не слышать, как другие празднуют. Чтобы проспать этот проклятый праздник, как будто его и не было. И как интересно вышло, – он медленно повернул ко мне голову, и в его глазах, которые теперь были так близко, я увидела не боль и не усталость, а тихое недоумение. Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула его губы. – Вместо сэндвича – изысканные угощения. Вместо тишины – твой голос. Вместо одиночества… вот это.
Он слегка потянул край покрывала, ещё больше приближая меня к себе. И в этом жесте была не только сила, но и вопрос. И я, не говоря ни слова, чуть склонила голову, позволяя ей найти опору у его плеча. Над нами в черном, как бархат, небе зажглись первые, самые яркие звезды.
В глазах Матвея отражались огни большого города и редкие теперь уже огненные всполохи – где-то далеко продолжали усердно посылать в черное небо фейерверки и сигнальные ракеты. Создавалось ощущение, что мы парим над спящим миром в хрустальном пузыре, отрезанные от всего прошлого и будущего. Я смотрела на Воронцова, на его губы, которые только что произносили такие горькие слова, и невольно опустила взгляд, внезапно смущённая собственной смелостью.
Это длилось всего несколько секунд – или целую вечность? И если бы не тихий стук в стекло, маленький, но настойчивый, кто знает, к чему бы это привело. Мы мгновенно отступили друг от друга, словно обжёгшись, и посмотрели на балконную дверь. За стеклом, прижав любопытный носик к его поверхности, стояла Даша. Она улыбалась во весь рот, а её глазки блестели с такой хитрой, всепонимающей весёлостью, что мне стало стыдно, как провинившейся школьнице.
– Вы что там, целовались?! – воскликнула она, не скрывая восторга.
– Кто? Мы? – прозвучал мой дурацкий, растерянный вопрос. Воронцов же, сделав невозмутимое лицо, уставился на горизонт, будто там происходило нечто невероятно важное.
– Ага! – радостно кивнула Даша.
– Тебе показалось, милая, просто… разговаривали, – ответила я, чувствуя, как горят щеки. Быстро выскользнула из-под покрывала, будто оно было раскалённым, и вернулась в номер, втягивая за собой холодный воздух.
Быстренько уложила девочку спать (она, как выяснилось, проснулась от хлопка петарды где-то неподалёку), рассказывая на ходу сказку про летающих котов, и вернулась в гостиную. Сердце ещё бешено колотилось.
Воронцов уже сидел в кресле, с невозмутимым видом хрумкал яблоко и улыбался, глядя на меня. Этот спокойный, чуть насмешливый взгляд смутил окончательно. Я забралась на своё место на диване, взяла бокал с недопитым шампанским и выпила его залпом, чтобы вернуть себе хоть каплю самообладания. Напиток тёплой волной прокатился по пищеводу и разлился внутри горячим, смущающим шаром. Пришлось срочно гасить это внутреннее пламя кусочком горького шоколада.
– Маша, у меня к тебе предложение, – сказал Воронцов.
– Какое? – мгновенно вспыхнула я. У всякой девушки, когда мужчина после такого разговора говорит подобную фразу, в голове возникает лишь один, вполне конкретный сценарий. Сердце ушло в пятки, смешав страх с диким, запретным ожиданием.
– Давайте завтра ото всех сбежим, – произнёс он спокойно.
Я мысленно выдохнула. И… к собственному удивлению, разочаровалась. Руку и сердце мне даже мой Володя за все эти годы так и не предложил, хотя почти ждала этого. А теперь эта стремительность пугала. «Нет, господин Воронцов, не так быстро», – пронеслось в голове твёрдое решение. Я не хотела быть той, кто бросается в омут с головой, ослеплённый блеском чужой жизни. «Вела себя слишком легко, теперь он наверняка решит, что я доступная и жду только этого», – съёжилась внутренне.
– Куда сбежим? – спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – А как же твоя командировка? И Даша, и эти… похитители? Я растерялась, перечисляя все очевидные препятствия.
– Есть у меня одна интересная идея. Секретная операция, – он понизил голос, и в его глазах мелькнул тот самый азарт, который раньше видела только, когда он говорил о бизнесе. – Если ты меня поддержишь, станешь моим сообщником, у нас всё получится. А пока… давай по последней и спать. Завтра, а точнее уже сегодня нам понадобятся силы и ясная голова.
Мы подняли бокалы с шампанским, чокнулись. Взгляд Воронцова был серьёзным и многообещающим. Затем он ушёл в дальнюю спальню, пожелав спокойной ночи.
Я вернулась в комнату, где на огромной, казалось бы бескрайней кровати, заняв крошечное пространство, безмятежно спала Даша. Её дыхание было ровным и доверчивым. Я осторожно улеглась рядом, притянула к себе это тёплое, хрупкое тельце, и погрузилась в собственный сон, где смешались отблески фейерверков, вкус шоколада и тревожное ожидание завтрашнего дня, которое колотилось в висках ровным, настойчивым ритмом.