«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 37
Воронцов делает заказ по телефону, общаясь с рестораном отеля на том же безупречном китайском. Его голос теперь мягче, почти светский. И вскоре, как по мановению волшебной палочки, в номер, тихо постучав, приходят трое официантов в безукоризненно белых перчатках. Они катят перед собой серебристые тележки, ломящиеся от изысканных блюд в крышках, от хрустальных графинов и ваз с тропическими фруктами. Работают бесшумно, слаженно, почти ритуально сервируя стол в гостиной части номера: расстилают снежно-белую скатерть, расставляют фарфор, бокалы, серебряные приборы. Ароматы – пряные, сладкие, мясные – начинают заполнять пространство, и мой желудок предательски и громко сводит от голода.
Пока это происходит, в номер снова звонят. Не в телефон, а в дверь. Воронцов, не меняясь в лице, подходит и открывает. Снова звучит короткий, отрывистый обмен фразами на китайском. Внутрь, кивая хозяину, заходят четверо мужчин. Они – полная противоположность официантам: в одинаковых, идеально сидящих чёрных костюмах, с короткими стрижками, каменными лицами. Пиджаки расстёгнуты, на белых, накрахмаленных рубашках я чётко вижу ремни с кобурами из тёмной кожи. Они не смотрят по сторонам с любопытством – их глаза сразу оценивают планировку, углы, окна, двери.
– Это не мои люди. Телохранители моего делового партнёра, Чжан Ли, – тихо, чтобы не привлекать внимания официантов, поясняет Воронцов, закрывая дверь. – Надёжные. Теперь они будут обеспечивать нашу безопасность на время моего пребывания здесь. Их авторитет и полномочия в этом городе… весомы.
– Хорошо, – так же тихо отвечаю я, чувствуя, как ещё один тяжёлый камень тревоги скатывается с души.
Парни, не теряя времени, расходятся по номеру, коротко перешёптываясь. У каждого в ухе – почти невидимый наушник с прозрачным проводком, а говорят они, поднося ко рту манжет левой руки, где, видимо, прикреплён микрофон. Они занимают позиции у входной двери, у окна (осторожно отодвинув край шторы), в коридоре, ведущем в спальню. И затем замирают, становясь частью интерьера – живыми, бдительными, но невидимыми статуями. Я вскоре действительно перестаю их замечать. Лишь ощущаю молчаливое, профессиональное присутствие.
«Вот и хорошо. Значит, люди Княжина теперь сюда не сунутся. Они профессионалы, наверняка уже заметили это «пополнение» в наших рядах и отчётливо поняли, что игра вышла на другой, куда более серьёзный уровень», – складывается в голове успокоительная мысль.
Официанты заканчивают свою работу и так же бесшумно удаляются.
Дверь закрывается. Мы остаёмся одни – в компании спящего ребёнка и четырёх теней в чёрном. Матвей Леонидович гасит верхний свет. Остаются только многочисленные свечи в высоких подсвечниках, которые принесли вместе с ужином. Их ровный, тёплый, живой свет дрожит на хрустале, играет в темноте вина, отбрасывает причудливые тени на стены. Вокруг нас царит не просто уют, а какая-то интимная, почти романтическая обстановка, столь невероятная после всего пережитого. За огромным панорамным окном, которое Воронцов теперь, кажется, считает безопасным, высоко в ночное небо один за другим взлетают тысячи огней – фейерверки рисуют гигантские хризантемы, ивы, драконов. Весь мегаполис гудит, пульсирует, празднуя наступление Нового года по григорианскому календарю.
– И это ещё у них так, скромная разминка, локальные залпы, – его голос звучит совсем рядом в полумраке. Он стоит у окна, откинув штору, чтобы видеть представление. – Ведь настоящий Новый год, по лунному календарю, они станут отмечать через несколько недель. Тогда здесь, – он делает лёгкий жест рукой, будто обнимая весь горизонт, – настоящее светопреставление. Фейерверков и салютов столько, что небо будет полыхать без перерыва часами, и глаза действительно разбегаются.
– Вы уже видели такое? – спрашиваю, садясь на стул у накрытого стола. Мой голос звучит немного сипло от усталости.
– Да, один раз, несколько лет назад, – он оборачивается, и в свете свечей вижу на его обычно непроницаемом лице лёгкую, почти ностальгическую улыбку. – Это… незабываемо. Хаос и красота в чистом виде. А теперь, ради безопасности, они всё чаще используют не фейерверки, а дроны. Жаль, что сейчас не китайский новый год. Представляю, какая была бы невероятная красота.
Он смотрит на свои часы. Приближается полночь. Медленно, с какой-то торжественной неспешностью, Матвей Леонидович подходит к столу, наполняет два хрустальных фужера игристым вином золотистого цвета. Поднимает один. Затем его взгляд находит меня. Воронцов делает едва заметный жест – приглашение. Я встаю, чувствуя, как подкашиваются ноги, но не от слабости, а от странного волнения. Он подходит ко мне, протягивает бокал. Наши пальцы едва соприкасаются. Мы чокаемся.
– С новым годом, Мария, с новым счастьем! – говорит Матвей Леонидович. Он смотрит мне в глаза, улыбается.
Эту ночь, новогоднюю и волшебную, в тишине (если бы снаружи не бабахало периодически) и полной безопасности, мы с Матвеем провели вместе. Не в постельном смысле, конечно, и даже не в общепринятом романтическом. Я просто физически не могла бы переступить через себя. Не могу вот так запросто, даже будучи ошеломлённой и глубоко очарованной этой новой, незнакомой силой в его лице, забыть о своём молодом человеке, выбросить за борт два года отношений, надежд и тех чувств, которые, как тлеющие угли, всё ещё теплились где-то на дне души.
Вернее, теперь уже почти догорели. С момента нашей последней, роковой ссоры Владимир не удосужился не то что приехать или настоять на своём – ему даже в голову не пришло просто набрать номер, отправить хоть одно короткое, пусть и злое сообщение. Даже с Новым годом не поздравил, проигнорировал. Его молчание было красноречивее любых слов и поставило в наших отношениях слишком выразительное многоточие.
«Конечно, перед ним виновата, – думала я, глядя на отражение свечи в тёмном окне. –Исчезла. Сорвала все планы. Вела себя, как одержимая. Но с другой стороны… этой размолвки не случилось бы, если бы Володя хоть на секунду постарался встать на моё место. Если уж не прочувствовать всей боли и ужаса этой истории – как ему, человеку иного склада? – то хотя бы головой понять мои аргументы. Увидеть в моих глазах не упрямство, а настоящий, животный страх и ответственность, которые двигали мной каждую секунду. Но он не захотел. Не потрудился».
Потому эту новогоднюю ночь, под приглушённый, ни на миг не стихающий гул чужого мегаполиса, я встречала с Матвеем Воронцовым. И это была самая странная, самая тревожная и одновременно самая спокойная ночь в моей жизни. Он оказался человеком совсем не таким, какими рисуют его в разоблачительных статьях или смакуют в гламурных биографиях. В моём, должно быть, слишком стереотипном представлении, это должен был быть холодный, хищный, пугающе умный делец со стальными нервами, начисто лишённый простых эмоций и «слабых» чувств. Существо, думающее только о схемах, влиянии и процентных пунктах.
Но всё получилось с точностью до наоборот. Вернее, я постепенно, по крупицам, научилась разделять в нём двух разных людей. Один, мне до сих пор не слишком известный и оттого слегка пугающий, – тот самый миллиардер и расчётливый бизнес-стратег, чьё молчаливое решение может изменить тысячи судеб. Второй – уставший, ироничный, временами ранимый и бесконечно обаятельный Матвей, с которым мы просидели до самого утра за почти нетронутым ужином, разговаривая обо всём на свете, прежде чем разбрелись по разным комнатам этого громадного, немного похожего на лабиринт пентхауса.
В этой тишине и абсолютной безопасности, под незримой охраной его молчаливых теней, я впервые за многие недели позволила себе расслабиться и просто выдохнуть. Но самое главное, чем он со мной поделился в те предрассветные часы, была история его семьи. Исповедь началась с простого вопроса, который я задала, глядя, как он машинально поправляет салфетку на столе:
– Матвей, а почему у вас с сестрой… совсем нет отношений? Вы же, кажется, вообще не общаетесь. По крайней мере, она так мне сказала.
Воронцов поднял на меня взгляд, и в его серых глазах мелькнула тень усталой грусти.
– Мы не общаемся, это правда, – подтвердил он. – Если только через адвокатов, когда возникает непреодолимая деловая необходимость. Нет, мы не судимся и не делим наследство – всё было поделено и закреплено юридически много лет назад. Лиза получает гарантированное, пожизненное содержание. Пять миллионов евро в год. Ей этого, по её же неоднократным заверениям, вполне достаточно для жизни в британской провинции. На большее она не претендует. Я не требую от неё отчётности, не лезу в её жизнь. Так и договорились.
– Когда она уехала?
– Сразу после похорон родителей, – его голос стал ровным, без интонаций, как будто зачитывал сухой протокол. – Она заявила тогда: «Не могу оставаться в этой проклятой, опасной, грязной стране». Считала, что гибель родителей – дело рук каких-то государственных структур, которые хотели избавиться от отца, слишком много знавшего. Ну и, конечно, виноваты были деньги. Вечные конкуренты, жаждущие всё отнять. Вот она и сбежала, по сути.
– Но были и другие причины? – осторожно спросила я.
Он горько усмехнулся.
– Были. Главная, как я полагаю, – моя критика её образа жизни. За пару лет она родила двух дочерей от разных, случайных мужчин. Не собиралась замуж, прочных отношений не заводила. Даже сделала несколько абортов, что мне категорически не нравилось, а Елизавета этого и не скрывала даже. Да и не смогла бы: я же содержал её.
– Порхала, как мотылёк, от одного огонька к другому…
– Именно так, – кивнул он. – Это началось у неё ещё в старшей школе. Родители были в отчаянии, умоляли её одуматься. Бесполезно. А потом… потом был ещё один неудачный аборт после вторых родов. После него она больше не может иметь детей: ей удалили матку.
Он помолчал, глядя в пламя свечи.
– К тому времени она уже сильно пила, баловалась запрещёнными веществами. Исчезала на дни, бросая детей на нянь. Гибель родителей стала для неё последним ударом и… удобным оправданием. Чтобы сбежать от всего. От памяти, от ответственности, от себя самой.
– А когда вы женились… на Алсу?
Его лицо исказила лёгкая гримаса боли.
– Тогда всё и рухнуло окончательно. Лиза восприняла её в штыки с первой же встречи. Во-первых, ей категорически не понравилось, что я выбрал девушку «не из нашего круга». Пытался ей напомнить, что наше дворянство – не более чем красивая семейная легенда, но это не произвело ни малейшего впечатления. Елизавета до сих пор в глубине души чувствует себя княгиней Воронцовой.
– Представляю, – прошептала я. – На визитках, наверное, так и написано.
– «Princess Elizabeth Vorontsova», – с горькой усмешкой подтвердил он. – Буквально. Но было и второе, куда более меркантильное. Я понял это позже. Она увидела в моей жене и наших будущих детях прямых конкурентов. В её воспалённом сознании выстроилась простая логика: я передам всё своей прямой наследнице, а та первым делом отнимет у её дочерей эти самые пять миллионов в год. Перережет финансовую пуповину. В её глазах мы уже стали врагами.
В комнате повисло долгое, тяжёлое молчание. Я собралась с духом и задала вопрос, который жёг меня изнутри с самого начала.
– Матвей… а почему тогда ты… почему ты столь прохладно, почти отстранённо, относишься к Даше? К своей собственной дочери? Ведь она – не продолжение этой вашей войны. Она – твоя кровь. Твоё единственное, живое будущее.