Предыдущая часть:
— Тебе чего надо?
Ольга сделала шаг вперёд, но ноги подкосились, и она ухватилась за спинку ближайшего стула.
— Дайте воды, пожалуйста, — прошептала она. — И работу любую, я всё умею.
Один из дальнобойщиков, молодой с рыжей бородой, хохотнул:
— Работу? Мы тут не модельное агентство, девочка.
Игнатович грохнул стаканом о стойку.
— Цыц, Рыжий, язык прикуси.
Он вышел из-за стойки и подошёл к ней. Он смотрел не на её грязное пальто, а на руки. Тонкие, длинные пальцы пианистки. Когда-то она закончила музыкальную школу, но с загрубевшей кожей, съеденной пылью промзоны, с мозолями от иглы и ножниц и сколотыми рабочими руками.
— Садись, — Игнатович кивнул на свободный стол в углу.
— У меня нет денег, — начала Ольга.
— Я сказал: садись. Язык русский понимаешь?
Ольга села. Игнатович ушёл на кухню и вернулся через минуту с дымящейся тарелкой. Борщ густой, красный, со сметаной и огромным куском чёрного хлеба.
— Поешь!
Ольга взяла ложку. Рука дрожала. Первая ложка обожгла рот. Но это была самая вкусная еда в её жизни. Она ела быстро, давясь слезами, которые капали прямо в тарелку. Игнатович стоял рядом, скрестив руки на груди и ожидая, пока она выскребет тарелку хлебом дочиста.
— Наелась? — спросил он, когда тарелка опустела.
— Спасибо, я отработаю, правда?
— Откуда идёшь? — спросил владелец кафе, не сводя с неё глаз.
Ольга опустила голову. Врать не было сил.
— Из мест не столь отдалённых. Вчера освободилась.
В зале повисла тишина. Кто-то присвиснул.
— Какая статья? — коротко спросил Игнатович.
— ДТП с тяжкими телесными.
Игнатович хмыкнул. Он видел много людей и умел отличать тех, кто сбил по пьянке и наглости от тех, кто несёт чужой крест.
— Дома не ждали.
— Нет, нет больше дома, нет больше семьи.
— Ясно.
Пожилой мужчина помолчал.
— Мне посудомойка нужна. Моя Верка в декрет ушла неделю назад. Как горы, посуды, парни злятся. Справишься?
— Справлюсь.
Ольга вскинула голову.
— Я всё могу.
— Жить в подсобке, на диване. Тепло, душ в коридоре. Плачу честно, каждый день. Еда за счёт заведения, но пить ни капли. Увижу под градусом, вышвырну на улицу. Поняла?
— Я не пью.
— Зови меня Игнатович. А ты кто будешь?
— Ольга.
— Ну вставай, Ольга. Иди принимай хозяйство. Вон та дверь. Фартук на гвозде.
Так началась её новая жизнь. Жизнь, пахнущая моющими средствами, жиром и табаком. Она работала как проклятая, драила тарелки, отскребала пригоревшие сковородки, мыла полы в зале, когда посетителей становилось меньше. Первое время на неё косились. Зэчка шептались за столами. Кто-то пытался приставать, думая, что она доступная, но Игнатович пресекал это жёстко.
— Она под моей защитой. Кто тронет, в моём кафе больше не ест. А ещё колёса проколю.
Ольгу уважали за молчание, за трудолюбие. Она же никогда не жаловалась, спала в коморке среди мешков с картошкой, мылась холодной водой, когда бойлер ломался, а по ночам плакала в подушку, вспоминая дочь. Её маленькие ручки, запах детских волос, её смех. Она представляла, как Катя зовёт чужую женщину мамой, и сердце рвалось на части, но в то же время понимала, чтобы вернуть её, нужны деньги, статус. Поэтому копила каждую копейку, которую получала. Через месяц, когда стоял ничем непримечательный вечер пятницы, трасса гудела, а кафе было забито под завязку. Дальнобойщики спешили успеть до снегопада, который обещали синоптики. На кухне царил хаос. Главный повар, дядя Гриша, грузный мужчина с вечно-красным лицом, вдруг схватился за сердце и осел на пол.
— Гриша! — закричала официантка.
— Игнатович, Грише плохо.
Скорая приехала быстро, забрала повара с подозрением на инфаркт. Игнатович вернулся в зал чёрный от горя и забот.
— Ребята!
Он поднял руки.
— Беда у нас. Гришку увезли, кухня встала. Пельменные магазинные сварю, а больше извиняйте.
В зале пронёсся гул недовольства.
— Игнатович, ты что? Мы с рейса голодные, как волки. Какие пельмени? Борща давай гуляш. У меня заказ горит. Мне силы нужны.
Игнатович понимал, если сейчас не накормить эту араву, они уйдут конкурентам за 10 километров, а это убытки. Ольга стояла в дверях мойки, вытирая руки о фартук. Она заметила панику в его глазах и невольно вспомнила колонию. Последний год её перевели на кухню. Там не было деликатесов, только картошка, капуста, мука второго сорта и вода. Но она умудрялась делать из этого еду, которую заключённые ели с удовольствием. Она пекла хлеб, который пах домом, делала запеканки из остатков каши.
— Игнатович, — тихо позвала она.
Он обернулся.
— Чего тебе, Оль? Не до тебя сейчас.
— Я попробую.
— Чего ты можешь дальнобоев успокоить?
— Готовить могу. Пустите меня к плите.
Игнатович с сомнением посмотрел на неё.
— Ты ж бывшая интеллигенция. Серьёзно думаешь, что справишься?
— В колонии год на пищеблоке отработала, на 300 человек готовила. Думаю, справлюсь.
Игнатович оглянулся на зал, где уже начинали стучать ложками по столам. Выбора не было.
— Ладно, бог с тобой. Давай, только прошу не опозорь. Продукты знаешь где.
Ольга вошла на кухню, надела чистый колпак дяди Гриши, который сваливался ей на глаза, и закатала рукава. Огляделась. В холодильнике было много капусты, лука и мяса, а ещё огромный мешок муки в углу.
— Тесто, — прошептала она. — Нужно тесто быстрое, дрожжевое.
Руки вспомнили всё сами: мука, тёплая вода, дрожжи, сахар, соль, масло. Она месила тесто с таким рвением и любовью, словно вкладывала в него всю свою нерастраченную нежность. Пока тесто подходило, Ольга поставила его на горячую плиту. Она занялась начинкой, нашинковала капусту так быстро, что нож превратился в сверкающее пятно. Лук до золотистого цвета, мясо, фарш с чесночком и перцем. Через 40 минут первые противни в огромную духовку, а через час произошло настоящее чудо. Дело было в том, что вдруг по всему залу расползся тёплый, одуряющий дух свежей сдобы и тушёной капусты — будто кто-то открыл дверь в детство.
— Ну ты даёшь, Олька, — прогудел Иванович, здоровяк с руками-кувалдами, отламывая кусок дымящегося пирога. — Я такой вкус только у бабки в деревне помню лет 40 назад.
Он отправил кусочек в рот, зажмурился и замер.
— Ну как?
Ольга вытерла руки о передник, с тревогой посмотрев на него.
— Тесто немного, капуста не пересолена.
Иванович открыл глаза, и в них стоял почти детский восторг.
— Мать, да такое?
Он не нашёл слов и просто показал большой палец.
— Игнатович, ты где этот клад откопал? Если она уйдёт, я сам тебе колёса спущу, ей богу.
За соседними столами одобрительно загудели.
— И мне два с мясом. А с яблоками остались? Оль, душа моя, оставь парочку. Я сейчас лопну, но с собой точно возьму.
Слава о пирогах от Ольги разлетелась по трассе быстрее, чем новости о ценах на солярку. В рациях дальнобойщиков то и дело слышались. На сорок пятом километре у Игнатовича кухня отпад. Там новенькая, печёт, как богиня. Заезжай, не пожалеешь. Водители, современные кочевники, суровые рыцари дороги видели, как она работает, видели её красные от воды руки, усталые глаза, в которых, однако, больше не было того смертельного страха, что в первый день. С некоторых пор шофёры платили ей не только щедрыми чаевыми, но и уважением. В один из вечеров дверь кафе распахнулась от пинка. На пороге возникли трое парней, явно не местные, залётные. Спортивные костюмы, наглые глаза, запах алкоголя.
— Эй, хозяин! — крикнул один из них, самый щуплый, но дерзкий. — Налей-ка нам по 150 для разгона и закуси чего поприличнее.
Игнатович нахмурился, протирая стойку.
— Водки нет. У нас заведение для тех, кто за рулём. Ешьте и уходите.
— Ты что, дед, такой борзый? — огрызнулся парень.
В этот момент из кухни вышла Ольга с подносом посуды. Щуплый, увидев её, присвистнул и сально ухмыльнулся.
— О, какая красотка. Слышь, красавица, бросай ты эти тарелки, иди к нам, пообщаемся. Ты же не здешняя, да? Скучно, небось с водилами.
Он протянул руку, пытаясь ущипнуть её за локоть. Ольга отшатнулась, прижав поднос груди, как щит.
— Отстаньте от меня, — твёрдо сказала она, хотя внутри всё похолодело.
— Да ладно, не ломайся, мы при деньгах, — заржал второй, делая к ней шаг.
В этот момент случилось то, от чего у Ольги перехватило дыхание. Скрежет от отодвигаемых стульев, прозвучал в тишине зала, как звук затвора. Сразу трое дальнобоев, Иванович, Рыжий и молчаливый казах Азамат медленно поднялись со своих мест. Они ничего не говорили, а просто встали. Три огромные широкие спины, три горы мышц, закалённых дорогой и тяжёлой работой. Они молча подошли и встали стеной между Ольгой и хулиганами.
— Что-то не так, ребята? — тихо спросил Иванович, глядя на щуплого сверху вниз.
— Э, да мы и так улыбка сползла с лица наглеца, а он попятился. Да мы же просто спросили.
— Ответ услышали? — так же тихо спросил Рыжий, хрустнув пальцами. — Девушка работает, мешать ей не надо. И руками трогать не стоит, а то руки они ведь и поломаться могут случайно.
— Да, поняли, мы поняли, — забормотали парни, пятясь к двери. — Бешеные какие-то.
Они выскочили на улицу, и через секунду визг шин возвестил об их бегстве. Иванович, повернувшись к Ольге, подмигнул:
— Ты теперь наша, Оль Васильевна, — прогудел Иванович. — Пока мы тут, тебя и муха не тронет.
Она опустила поднос на стол, с трудом сдерживая слёзы.
— Спасибо вам. Я никогда так себя не чувствовала, защищённой даже дома.
— Дом там, где тебя уважают, — философски заметил Азамат и вернулся к своему чаю.
Продолжение :