Дарья Десса. Авторские рассказы
Премия за правду
Логику специалистов по кадрам порой понять не может никто. Но они – сущие дети по сравнению с генеральными директорами разных компаний. Порой тем приходят в голову такие безумства, от которых нормальный человек может и уволиться в тот же день.
Вот недавно Светлана получила по корпоративной электронной почте анкету, которую требовалось заполнить и направить в отдел кадров. Нечто вроде социологического исследования там придумали. Просматривая вопросы, Светлана вдруг наткнулась на один, который её очень удивил: «Как вы относитесь к добровольному стремлению покинуть этот мир?» – так он был сформулирован.
Чтобы не попасть впросак (мало ли, вопрос вдруг с подвохом?), позвонила Светлана подружке, которая работала в отделе кадров или, как его недавно заставили всех называть – отдел по работе с персоналом. Позвонила, чтобы узнать, зачем в анкете этот нелепый вопрос.
«Понятия не имею, – ответила подружка. – Знаю только, что перед тем, как анкету всем отправить, этот вопрос туда добавил сам генеральный, а уж зачем и почему – кто его знает». Светлана, не удовлетворившись полученной информацией, задумалась. Как ответить? Если «не знаю», то будешь выглядеть глупо. «Отрицательно», – слишком обыденный ответ. И уж тем более не напишешь «Положительно».
Как же быть? Светлане вдруг пришла в голову забавная мысль. Она хихикнула и написала в анкете в графе «ответ»: «Зависит от уровня заработной платы». Да нажала кнопку «Отправить».
На следующий день её вызвал к себе генеральный. Поговорил о том, о сем, и вдруг спросил в лоб: «Почему вы так ответили на тот вопрос?». «Потому что глупость это – спрашивать о таких глубоко личных вещах», – ответила Светлана. «Хорошо, идите», – ответил шеф. Кстати, по итогам месяца ей премию выписали. Одной из всего отдела. Непонятно за что. «За правду», – сказала Светлана, когда коллеги поинтересовались.
Возвращение блудной дочки
Лето раскинулось над городом томным, сладким зноем. Воздух в комнате Кати был густым от жгучей обиды, которая подступала к горлу горьким комом. Она только что пережила страшную несправедливость: родители запретили ей подходить к компьютеру после одиннадцати вечера. «До полуночи, мне нужен-то всего час! – мысленно кричала она. – Но нет!»
Аргументы о том, что на каникулах можно и расслабиться, что завтра не надо в школу, разбивались о каменные лица предков.
– Режим есть режим, – сказала мама, а папа лишь поддержал её кивком.
В четырнадцать лет Катя чувствовала себя абсолютно взрослой, готовой рулить собственной жизнью, а её по-прежнему окружали красными флажками: туда не ходи, это нельзя…
– Я уже не ребёнок! – выпалила она, и её голос задрожал от унижения.
– Вот когда начнёшь нести ответственность за свои поступки, тогда и поговорим о взрослости, – папина фраза прозвучала как приговор, не подлежащий обжалованию.
В отчаянии Катя с размаху хлопнула дверью в столовую, чтобы грохот был слышен даже соседям, и выскочила в коридор. В своей комнате сейчас было невыносимо – там висел дух поражения. Ноги сами понесли её наверх, в единственное место, где её всегда понимали, – в бабушкину «светлицу».
Так бабушка называла свою комнату на втором этаже: светлую, залитую солнцем, – она не признавала занавесок, – заставленную книгами и старыми фотографиями в резных рамках. Бабуля, Валентина Сергеевна, сидела в своём вольтеровском кресле, дочитывая очередной томик. Очки съехали на кончик носа, а на губах играла едва заметная улыбка. Она подняла глаза на внучку, захлёбывающуюся обидой, и жестом пригласила её сесть.
– Ну-ка, выкладывай, что стряслось, – сказала она мягко, откладывая книгу.
И Катя выложила. Всё. Про тиранию родителей, про тюремные условия, про то, как они не желают видеть в ней взрослую самостоятельную личность. Она говорила горячо, с пафосом, временами вскакивая с кресла. Ей казалось, что если говорить достаточно громко и убедительно, то справедливость восторжествует сама собой.
Бабушка слушала молча, лишь изредка кивая. Её морщинистые руки спокойно лежали на подлокотниках. Когда Катя выдохлась, в комнате стало тихо.
– Жестокий народ, – наконец вздохнула бабушка, но в её голосе Катя уловила какую-то странную, почти игривую нотку. – Знаешь, что я делала в молодости, когда мои родители со своими правилами заходили слишком далеко?
Катя замерла, предвкушая мудрый совет, может, даже философскую притчу.
– Я брала и уходила из дома, – бабушка сказала это просто, как о деле обыденном. – Ненадолго. На час, может, на два. И знаешь, что потом происходило? Они начинали метаться, искать, волноваться. А когда я возвращалась – всё! Война заканчивалась. Меня потом и чаем отпаивали, и печеньем кормили, и слушали с полным вниманием. Страх-то, внучка, великий учитель. Они поймут, что могут тебя потерять, и ценить начнут.
В голове у Кати щёлкнуло. Это был не просто совет, а целая стратегия, план операции по освобождению. Гениальный в своей простоте.
– Правда? – прошептала она.
– Проверено на себе, – бабушка подмигнула. – Главное – не переиграть. Не задерживайся, чтобы не напугать их до инфаркта. Вернулась – и сразу в атаку: «Вот видите, до чего вы меня доводите!».
Катя спустилась к себе, окрылённая. Ей не терпелось поделиться открытием. Она набрала Лену, лучшую подругу. Та выслушала, ахая и поддерживая каждую реплику.
– Офигенный план, Кать! – писала Лена в мессенджере. – Пусть поносятся! Надоели эти вечные запреты. Ты им покажешь, где раки зимуют!
Эти слова стали последней каплей. Теперь Катя была не просто обиженным подростком – она ощущала себя революционеркой, готовящейся к битве за свои женские права. Повод не заставил себя ждать. Вернее, она его создала. Через два дня после ужина, когда мама попросила помыть посуду (по графику, сегодня была её очередь), Катя упёрлась.
– А почему я? Пусть Вовка моет! – заявила она, указывая на младшего брата, который уже благополучно сбежал к компьютеру.
– Вчера мыл Вовка, Катя. Дежурство по очереди, – терпеливо объяснила мама.
– Вы всегда за него! Всё врёте, чтобы меня заставить! – голос Кати звенел фальшивой, нарочитой истерикой. Она ловила себя на мысли, что наблюдает за своими родителями словно со стороны, оценивая их реакцию. – Сначала компьютер запретили, теперь рабским трудом загоняете! Я так больше не могу! Я… уйду из дома! Вот вообще уйду, если не отстанете!
Она произнесла это с такой пафосной драматичностью, какой позавидовала бы актриса немого кино. Сердце колотилось у неё в груди, но не от страха, а от азарта. Вот оно! Фраза брошена. Теперь они замерли, испуганные, и вот-вот начнут умолять её остаться.
Но папа лишь тяжело вздохнул и потёр переносицу.
– Катя, не надо истерик. Иди помой посуду, – его голос звучал устало, а не испуганно.
Мама смотрела на неё с грустью и разочарованием. Это был не тот сценарий! Где паника? Где мольбы? Обида, теперь уже настоящая, смешалась с решимостью довести план до конца. «Ничего, – подумала она. – Просто не верят, что я осмелюсь. Сейчас они увидят!»
– Всё! Я ухожу! – крикнула Катя и рванула в свою комнату.
Она наспех натянула джинсы, футболку, втолкнула ноги в кроссовки. В голове стучало: «Они побегут за мной сейчас, они будут останавливать…» Но в коридоре было тихо. Девочка выскользнула из своей комнаты, демонстративно прошла через гостиную. Родители сидели за столом и молча смотрели на неё. Мамины глаза блестели. Это придало Кате решимости – вот, она уже почти раскаивается!
Катя демонстративно громко хлопнула входной дверью. Вечер встретил её тёплым, спёртым воздухом. Было тихо и пусто. Она отошла от дома и остановилась под одиноким уличным фонарём, который только что зажегся, разливая вокруг себя островок жёлтого света в сгущающихся сумерках. К стеклу тут же начали липнуть букашки. Они жужжали, ударялись, падали, снова взлетали и неслись на свет, обжигая крылья. Катя засмотрелась на эту маленькую, бессмысленную трагедию.
Прошло пять минут. Десять. Из дома никто не вышел. Ей стало холодно в тонкой футболке, хотя вечер был тёплым. Где же они? Неужели не волнуются? Она представила, как мама плачет, а папа ругает себя за строгость. «Сейчас, – думала она, – дверь откроется, и папа выйдет, окликнет меня». Она даже мысленно отрепетировала свою гордую, немного уставшую позу для этого момента.
Но дверь оставалась закрытой. Окна горели ровным, спокойным светом. Оттуда не доносилось ни криков, ни суеты. Ожидание стало тягучим и противным. Первая уверенность сменилась недоумением, затем лёгкой щемящей тревогой. А что, если они… не побегут? Что, если бабушка что-то недопоняла или время изменилось?
Она достала телефон. Ни одного пропущенного звонка. Ни одного сообщения. Тишина. Это было хуже любой ругани. Её демарш, её великий побег, остался незамеченным. Катя медленно побрела вдоль улицы. Она не знала, куда идти. В гости к Лене? Слишком поздно и далеко. Просто гулять? Уже темно и как-то не по себе. Она чувствовала себя не бунтаркой, а заблудившимся, глупым щенком. В голову лезли мысли: а вдруг они и правда не волнуются? А вдруг они подумали, что она у бабушки наверху? А та, наверное, уже спит.
Час прошёл в бесцельном блуждании по знакомым, но странно пустынным в темноте улицам. Обида на родителей куда-то испарилась, её место заняло стыдливое, неуютное чувство. Она представила их лица – не гневные, а уставшие и озабоченные. Папа, который встаёт в шесть утра на работу. Мама, которая таскалась с Вовкой по поликлиникам всю прошлую неделю. А она тут со своими «правами»…
И мытьё посуды. Всего-то десять минут. Неужели это было так важно? Внезапно её «тюрьма» показалась смехотворной: своя комната, полный холодильник, Wi-Fi, родители, которые, в общем-то, всегда рядом. Она вспомнила, как папа не спал ночь, когда у неё был грипп с температурой. Как мама водила её по всем магазинам, чтобы найти «ту самую» юбку к выпускному в прошлом году.
Ноги сами понесли её обратно. Она шла медленно, волоча ноги. Подходя к дому, увидела ту же картину: тишина, свет в окнах. Никаких следов паники. Сердце сжалось от нового, незнакомого чувства – несправедливости наоборот. Её попытка манипуляции провалилась, и это было унизительно.
Девочка остановилась у калитки, не решаясь войти. Что она скажет? Как объяснит своё возвращение? «Я передумала»? Звучало жалко. Вдруг дверь приоткрылась, и на крыльцо вышел папа. Он был в домашних штанах и футболке, в руках – пакет с мусором. Спокойно донёс его до бака, вернулся и заметил её, замершую в тени.
– Вернулась? – спросил он просто, без упрёка, без радости, как будто она выходила вынести мусор, а не совершала великий побег.
– Да, – выдавила из себя Катя.
– Хорошо. Посуду я помыл. Иди спать, уже поздно.
Он повернулся и вошёл в дом, придерживая дверь для неё. Всё. Никакой истерики, никаких расспросов. «Возвращение блудной дочки», задуманное как древнегреческая трагедия, осталось без аудитории. Катя прошла в свою комнату, чувствуя себя глупой и очень-очень маленькой. Она не стала никому звонить. Просто разделась, умылась и легла в кровать, уставившись в потолок. Провал был полным. Она ждала драмы, а получила будничную, скучную реальность, в которой её бунт не стоил даже обсуждения за завтраком.
Утром её разбудил запах блинов. В столовой всё было как обычно: папа читал новости на планшете, мама накладывала на тарелки сметану, Вовка уже канючил сироп. На Катю никто косо не смотрел.
– Садись завтракать, – улыбнулась мама. – Блины ещё горячие.
Катя молча села. Ей подали тарелку. Вовка что-то болтал. Папа спросил о планах на день. Всё было так нормально, так обыденно, что вчерашний вечер казался глупым сном. Только когда завтрак подходил к концу, мама, доливая чай в свою кружку, не глядя на Катю, тихо спросила:
– Улетела вчера мотыльком на свет фонаря?
Катя вздрогнула и покраснела. Значит, видели. Всё видели.
– Не летай больше так, дочка, – мамин голос был тёплым и очень усталым. – У тебя есть семья, где тебя очень любят.
Катя кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Комок встал в горле. Она посмотрела на свои руки и вдруг чётко поняла разницу между «быть взрослой», чтобы что-то требовать, и «быть взрослой», чтобы понимать и нести ответственность. Первый урок этой взрослости оказался горьким, но важным. Она отодвинула тарелку.
– Мам, давай я сегодня весь день буду мыть посуду.
Родители переглянулись. Папа едва заметно улыбнулся.
– Ну что ж, – сказала мама. – Спасибо. Вот это по-взрослому.
И Катя, впервые за долгое время, почувствовала, что эти слова звучат не как упрёк, а как признание. Настоящее. Она встала и понесла тарелки на кухню, к тёплой воде и мыльной пене, которые вдруг показались ей не наказанием, а чем-то простым и правильным. Возвращение состоялось. Но вернулась уже немного другая Катя.